Урания

  
«То не Муза воды набирает в рот…»
 
 
М.Б.
 
 
 
То не Муза воды набирает в рот.
 
То, должно, крепкий сон молодца берет.
 
И махнувшая вслед голубым платком
 
наезжает на грудь паровым катком.
 
 
 
И не встать ни раком, ни так словам,
 
как назад в осиновый строй дровам.
 
И глазами по наволочке лицо
 
растекается, как по сковороде яйцо.
 
 
 
Горячей ли тебе под сукном шести
 
одеял в том садке, где — Господь прости
 
точно рыба — воздух, сырой губой
 
я хватал что было тогда тобой?
 
 
 
Я бы заячьи уши пришил к лицу,
 
наглотался б в лесах за тебя свинцу,
 
но и в черном пруду из дурных коряг
 
я бы всплыл пред тобой, как не смог «Варяг».
 
 
 
Но, видать, не судьба, и года не те.
 
И уже седина стыдно молвить где.
 
Больше длинных жил, чем для них кровей,
 
да и мысли мертвых кустов кривей.
 
 
 
Навсегда расстаемся с тобой, дружок.
 
Нарисуй на бумаге простой кружок.
 
Это буду я: ничего внутри.
 
Посмотри на него, и потом сотри.
 
 
1980
 
  
«Я был только тем, чего…»
 
 
М.Б.
 
 
 
Я был только тем, чего
 
ты касалась ладонью,
 
над чем в глухую, воронью
 
ночь склоняла чело.
 
 
 
Я был лишь тем, что ты
 
там, внизу, различала:
 
смутный облик сначала,
 
много позже — черты.
 
 
 
Это ты, горяча,
 
ошую, одесную
 
раковину ушную
 
мне творила, шепча.
 
 
 
Это ты, теребя
 
штору, в сырую полость
 
рта вложила мне голос,
 
окликавший тебя.
 
 
 
Я был попросту слеп.
 
Ты, возникая, прячась,
 
даровала мне зрячесть.
 
Так оставляют след.
 
 
 
Так творятся миры.
 
Так, сотворив, их часто
 
оставляют вращаться,
 
расточая дары.
 
 
 
Так, бросаем то в жар,
 
то в холод, то в свет, то в темень,
 
в мирозданьи потерян,
 
кружится шар.
 
 
1981
 
  
Сидя в тени
 
I
 
 
Ветреный летний день.
 
Прижавшееся к стене
 
дерево и его тень.
 
И тень интересней мне.
 
Тропа, получив плетей,
 
убегает к пруду.
 
Я смотрю на детей,
 
бегающих в саду.
 
 
II
 
 
Свирепость их резвых игр,
 
их безутешный плач
 
смутили б грядущий мир,
 
если бы он был зряч.
 
Но порок слепоты
 
время приобрело
 
в результате лапты,
 
в которую нам везло.
 
 
III
 
 
Остекленелый кирпич
 
царапает голубой
 
купол как паралич
 
нашей мечты собой
 
пространство одушевить;
 
внешность этих громад
 
может вас пришибить,
 
мозгу поставить мат.
 
 
IV
 
 
Новый пчелиный рой
 
эти улья займет,
 
производя живой,
 
электрический мед.
 
Дети вытеснят нас
 
в пригородные сады
 
памяти — тешить глаз
 
формами пустоты.
 
 
V
 
 
Природа научит их
 
тому, что сама в нужде
 
зазубрила, как стих:
 
времени и т. д.
 
Они снабдят цифру «100»
 
завитками плюща,
 
если не вечность, то
 
постоянство ища.
 
 
VI
 
 
Ежедневная ложь
 
и жужжание мух
 
будут им невтерпеж,
 
но разовьют их слух.
 
Зуб отличит им медь
 
от серебра. Листва
 
их научит шуметь
 
голосом большинства.
 
 
VII
 
 
После нас — не потоп,
 
где довольно весла,
 
но наважденье толп,
 
множественного числа.
 
Пусть торжество икры
 
над рыбой еще не грех,
 
но ангелы — не комары,
 
и их не хватит на всех.
 
 
VIII
 
 
Ветреный летний день.
 
Запахи нечистот
 
затмевают сирень.
 
Брюзжа, я брюзжу как тот,
 
кому застать повезло
 
уходящий во тьму
 
мир, где, делая зло,
 
мы знали еще — кому.
 
 
IX
 
 
Ветреный летний день.
 
Сад. Отдаленный рев
 
полицейских сирен,
 
как грядущее слов.
 
Птицы клюют из урн
 
мусор взамен пшена.
 
Голова, как Сатурн,
 
болью окружена.
 
 
X
 
 
Чем искреннее певец,
 
тем все реже, увы,
 
давешний бубенец
 
вибрирует от любви.
 
Пробовавшая огонь,
 
трогавшая топор,
 
сильно вспотев, ладонь
 
не потреплет вихор.