Урания

II
 
 
Мелкие, плоские волны моря на букву «б»,
 
сильно схожие издали с мыслями о себе,
 
набегали извилинами на пустынный пляж
 
и смерзались в морщины. Сухой мандраж
 
голых прутьев боярышника вынуждал порой
 
сетчатку покрыться рябой корой.
 
А то возникали чайки из снежной мглы,
 
как замусоленные ничьей рукой углы
 
белого, как пустая бумага, дня;
 
и подолгу никто не зажигал огня.
 
 
III
 
 
В маленьких городках узнаешь людей
 
не в лицо, но по спинам длинных очередей;
 
и населенье в субботу выстраивалось гуськом,
 
как караван в пустыне, за сах. песком
 
или сеткой салаки, пробивавшей в бюджете брешь.
 
В маленьком городе обыкновенно ешь
 
то же, что остальные. И отличить себя
 
можно было от них лишь срисовывая с рубля
 
шпиль кремля, сужавшегося к звезде,
 
либо – видя вещи твои везде.
 
 
IV
 
 
Несмотря на все это, были они крепки,
 
эти брошенные спичечные коробки
 
с громыхавшими в них посудой двумя-тремя
 
сырыми головками. И, воробья кормя,
 
на него там смотрели всею семьей в окно,
 
где деревья тоже сливались потом в одно
 
черное дерево, стараясь перерасти
 
небо – что и случалось часам к шести,
 
когда книга захлопывалась и когда
 
от тебя оставались лишь губы, как от того кота.
 
 
V
 
 
Эта внешняя щедрость, этот, на то пошло,
 
дар – холодея внутри, источать тепло
 
вовне – постояльцев сближал с жильем,
 
и зима простыню на веревке считала своим бельем.
 
Это сковывало разговоры; смех
 
громко скрипел, оставляя следы, как снег,
 
опушавший изморозью, точно хвою, края
 
местоимений и превращавший «я»
 
в кристалл, отливавший твердою бирюзой,
 
но таявший после твоей слезой.
 
 
VI
 
 
Было ли вправду все это? и если да, на кой
 
будоражить теперь этих бывших вещей покой,
 
вспоминая подробности, подгоняя сосну к сосне,
 
имитируя – часто удачно – тот свет во сне?
 
Воскресают, кто верует: в ангелов, в корни (лес);
 
а что Келломяки ведали, кроме рельс
 
и расписанья железных вещей, свистя
 
возникавших из небытия, пять минут спустя
 
и растворявшихся в нем же, жадно глотавшем жесть,
 
мысль о любви и успевших сесть?
 
 
VII
 
 
Ничего. Негашеная известь зимних пространств, свой корм
 
подбирая с пустынных пригородных платформ,
 
оставляла на них под тяжестью хвойных лап
 
настоящее в черном пальто, чей драп,
 
более прочный, нежели шевиот,
 
предохранял там от будущего и от
 
прошлого лучше, чем дымным стеклом – буфет.
 
Нет ничего постоянней, чем черный цвет;
 
так возникают буквы, либо – мотив «Кармен»,
 
так засыпают одетыми противники перемен.
 
 
VIII
 
 
Больше уже ту дверь не отпирать ключом
 
с замысловатой бородкой, и не включить плечом
 
электричество в кухне к радости огурца.
 
Эта скворешня пережила скворца,
 
кучевые и перистые стада.
 
С точки зрения времени, нет «тогда»:
 
есть только «там». И «там», напрягая взор,
 
память бродит по комнатам в сумерках, точно вор,
 
шаря в шкафах, роняя на пол роман,
 
запуская руку к себе в карман.
 
 
IX 
 
 
В середине жизни, в густом лесу,
 
человеку свойственно оглядываться – как беглецу
 
или преступнику: то хрустнет ветка, то всплеск струи.
 
Но прошедшее время вовсе не пума и
 
не борзая, чтоб прыгнуть на спину и, свалив
 
жертву на землю, вас задушить в своих
 
нежных объятьях: ибо – не те бока,
 
и Нарциссом брезгающая река
 
покрывается льдом (рыба, подумав про
 
свое консервное серебро,
 
 
X 
 
 
уплывает заранее). Ты могла бы сказать, скрепя
 
сердце, что просто пыталась предохранить себя
 
от больших превращений, как та плотва;
 
что всякая точка в пространстве есть точка «a»
 
и нормальный экспресс, игнорируя «b» и «c»,
 
выпускает, затормозив, в конце
 
алфавита пар из запятых ноздрей;
 
что вода из бассейна вытекает куда быстрей,
 
чем вливается в оный через одну
 
или несколько труб: подчиняясь дну.
 
 
XI
 
 
Можно кивнуть и признать, что простой урок
 
лобачевских полозьев ландшафту пошел не впрок,
 
что Финляндия спит, затаив в груди
 
нелюбовь к лыжным палкам – теперь, поди,
 
из алюминия: лучше, видать, для рук.
 
Но по ним уже не узнать, как горит бамбук,
 
не представить пальму, муху це-це, фокстрот,
 
монолог попугая – вернее, тот
 
вид параллелей, где голым – поскольку край
 
света – гулял, как дикарь, Маклай.
 
 
XII
 
 
В маленьких городках, хранящих в подвалах скарб,
 
как чужих фотографий, не держат карт -
 
даже игральных – как бы кладя предел
 
покушеньям судьбы на беззащитность тел.
 
Существуют обои; и населенный пункт
 
освобождаем ими обычно от внешних пут
 
столь успешно, что дым норовит назад
 
воротиться в трубу, не подводить фасад;
 
что оставляют, слившиеся в одно,
 
белое после себя пятно.