Урания

V. Три рыцаря
 
 
В старой ротонде аббатства, в алтаре, на полу
 
спят вечным сном три рыцаря, поблескивая в полу —
 
мраке ротонды, как каменные осетры,
 
чешуею кольчуги и жабрами лат. Все три
 
горбоносы и узколицы, и с головы до пят
 
рыцари: в панцире, шлеме, с длинным мечом. И спят
 
дольше, чем бодрствовали. Сумрак ротонды. Руки
 
скрещены на груди, точно две севрюги.
 
 
 
За щелчком аппарата следует вспышка — род
 
выстрела (все, что нас отбрасывает вперед,
 
на стену будущего, есть как бы выстрел). Три
 
рыцаря, не шелохнувшись, повторяют внутри
 
камеры то, что уже случилось — либо при Пуатье,
 
либо в святой земле: путешественник в канотье
 
для почивших за-ради Отца и Сына
 
и Святого Духа ужаснее сарацина.
 
 
 
Аббатство привольно раскинулось на берегу реки.
 
Купы зеленых деревьев. Белые мотыльки
 
порхают у баптистерия над клумбой и т. д.
 
Прохладный английский полдень. В Англии, как нигде,
 
природа скорее успокаивает, чем увлекает глаз;
 
и под стеной ротонды, как перед раз
 
навсегда опустившимся занавесом в театре,
 
аплодисменты боярышника ты не разделишь на три.
 
 
VI. Йорк
 
W. H. A.
 
 
 
Бабочки северной Англии пляшут над лебедою
 
под кирпичной стеною мертвой фабрики. За средою
 
наступает четверг, и т. д. Небо пышет жаром,
 
и поля выгорают. Города отдают лежалым
 
полосатым сукном, георгины страдают жаждой.
 
И твой голос — «Я знал трех великих поэтов. Каждый
 
был большой сукин сын» — раздается в моих ушах
 
с неожиданной четкостью. Я замедляю шаг
 
 
 
и готов оглянуться. Скоро четыре года,
 
как ты умер в австрийской гостинице. Под стрелкой перехода
 
ни души: черепичные кровли, асфальт, известка,
 
тополя. Честер тоже умер — тебе известно
 
это лучше, чем мне. Как костяшки на пыльных счетах,
 
воробьи восседают на проводах. Ничто так
 
не превращает знакомый подъезд в толчею колонн,
 
как любовь к человеку; особенно, если он
 
 
 
мертв. Отсутствие ветра заставляет тугие листья
 
напрягать свои мышцы и нехотя шевелиться.
 
Танец белых капустниц похож на корабль в бурю.
 
Человек приносит с собою тупик в любую
 
точку света; и согнутое колено
 
размножает тупым углом перспективу плена,
 
как журавлиный клин, когда он берет
 
курс на юг. Как все движущееся вперед.
 
 
 
Пустота, поглощая солнечный свет на общих
 
основаньях с боярышником, увеличивается наощупь
 
в направленьи вытянутой руки, и
 
мир сливается в длинную улицу, на которой живут другие.
 
В этом смысле он — Англия. Англия в этом смысле
 
до сих пор Империя и в состояньи — если
 
верить музыке, булькающей водой, —
 
править морями. Впрочем — любой средой.
 
 
 
Я в последнее время немного сбиваюсь, скалюсь
 
отраженью в стекле витрины; покамест палец
 
набирает свой номер, рука опускает трубку.
 
Стоит закрыть глаза, как вижу пустую шлюпку,
 
замерзшую на воде посредине бухты.
 
Выходя наружу из телефонной будки,
 
слышу голос скворца, в крике его — испуг.
 
Но раньше, чем он взлетает, звук
 
 
 
растворяется в воздухе. Чьей беспредметной сини
 
и сродни эта жизнь, где вещи видней в пустыне,
 
ибо в ней тебя нет. И вакуум постепенно
 
заполняет местный ландшафт. Как сухая пена,
 
овцы покоятся на темнозеленых волнах
 
йоркширского вереска. Кордебалет проворных
 
бабочек, повинуясь невидимому смычку,
 
мельтешит над заросшей канавой, не давая зрачку
 
 
 
ни на чем задержаться. И вертикальный стебель
 
иван-чая длинней уходящей на север
 
древней Римской дороги, всеми забытой в Риме.
 
Вычитая из меньшего большее, из человека — Время,
 
получаешь в остатке слова, выделяющиеся на белом
 
фоне отчетливей, чем удается телом
 
это сделать при жизни, даже сказав «лови!».
 
 
 
Что источник любви превращает в объект любви.
 
 
VII. «Английские каменные деревни…»
 
 
Английские каменные деревни.
 
Бутылка собора в окне харчевни.
 
Коровы, разбредшиеся по полям.
 
Памятники королям.
 
 
 
Человек в костюме, побитом молью,
 
провожает поезд, идущий, как все тут, к морю,
 
улыбается дочке, уезжающей на Восток.
 
Раздается свисток.
 
 
 
И бескрайнее небо над черепицей
 
тем синее, чем громче птицей
 
оглашаемо. И чем громче поет она,
 
тем все меньше видна.
 
 
1977
 
  
Сан-Пьетро
 
 
 
Третью неделю туман не слезает с белой
 
колокольни коричневого, захолустного городка,
 
затерявшегося в глухонемом углу
 
Северной Адриатики. Электричество
 
продолжает в полдень гореть в таверне.
 
Плитняк мостовой отливает желтой
 
жареной рыбой. Оцепеневшие автомобили
 
пропадают из виду, не заводя мотора.
 
И вывеску не дочитать до конца. Уже
 
не терракота и охра впитывают в себя
 
сырость, но сырость впитывает охру и терракоту.
 
 
 
Тень, насыщающаяся от света,
 
радуется при виде снимаемого с гвоздя
 
пальто совершенно по-христиански. Ставни
 
широко растопырены, точно крылья
 
погрузившихся с головой в чужие
 
неурядицы ангелов. Там и сям
 
слезающая струпьями штукатурка
 
обнажает красную, воспаленную кладку,
 
и третью неделю сохнущие исподники
 
настолько привыкли к дневному свету
 
и к своей веревке, что человек
 
если выходит на улицу, то выходит
 
в пиджаке на голое тело, в туфлях на босу ногу.
 
 
 
В два часа пополудни силуэт почтальона
 
приобретает в подъезде резкие очертанья,
 
чтоб, мгновенье спустя, снова сделаться силуэтом.
 
Удары колокола в тумане
 
повторяют эту же процедуру.
 
В итоге невольно оглядываешься через плечо
 
самому себе вслед, как иной прохожий,
 
стремясь рассмотреть получше щиколотки прошелестевшей
 
мимо красавицы, но — ничего не видишь,
 
кроме хлопьев тумана. Безветрие, тишина.
 
Направленье потеряно. За поворотом
 
фонари обрываются, как белое многоточье,
 
за которым следует только запах
 
водорослей и очертанья пирса.
 
Безветрие; и тишина как ржанье
 
никогда не сбивающейся с пути
 
чугунной кобылы Виктора-Эммануила.