Урания
Часть 12 из 37 Информация о книге
XVIIIУ всего есть предел:горизонт — у зрачка, у отчаянья — память,для роста —расширение плеч.Только звук отделяться способен от тел,вроде призрака, Томас.Сиротствозвука, Томас, есть речь!Оттолкнув абажур,глядя прямо перед собою,видишь воздух:анфассонмы тех,кто губоюнаследил в немдо нас.XIXВ царстве воздуха! В равенстве слога глоткукислорода. В прозрачных и сбившихся в облакнаших выдохах. В томмире, где, точно сны к потолку,к небу льнут наши «о!», где звезда обретает свой облик,продиктованный ртом.Вот чем дышит вселенная. Вотчто петух кукарекал,упреждая гортани великую сушь!Воздух — вещь языка.Небосвод —хор согласных и гласных молекул,в просторечии — душ.XXОттого-то он чист.Нет на свете вещей, безупречней(кроме смерти самой)отбеляющих лист.Чем белее, тем бесчеловечней.Муза, можно домой?Восвояси! В тот край,где бездумный Борей попирает беспечно трофеиуст. В грамматику безпрепинания. В райалфавита, трахеи.В твой безликий ликбез.XXIНад холмами Литвычто-то вроде мольбы за весь мирраздается в потемках: бубнящий, глухой, невеселыйзвук плывет над селеньями в сторону Куршской Косы.То Святой Казимирс Чудотворным Николойкоротают часыв ожидании зимней зари.За пределами веры,из своей стратосферы,Муза, с ними призрина певца тех равнин, в рукотворную тьмупогруженных по кровлю,на певца усмиренных пейзажей.Обнеси своей стражейдом и сердце ему.«Восславим приход весны! Ополоснем лицо…»
Восславим приход весны! Ополоснем лицо,чирьи прижжем проверенным креозотоми выйдем в одной рубахе босиком на крыльцо,и в глаза ударит свежестью! горизонтом!будущим! Будущее всегданаполняет землю зерном, голоса — радушьем,наполняет часы ихним туда-сюда;вздрогнув, себя застаешь в грядущем.Весной, когда крик пернатых будит леса, сады,вся природа, от ящериц до оленей,устремлена туда же, куда ведут следыгосударственных преступлений.«Время подсчета цыплят ястребом; скирд в тумане…»
Время подсчета цыплят ястребом; скирд в тумане,мелочи, обжигающей пальцы, звеня в кармане;северных рек, чья волна, замерзая в устье,вспоминает истоки, южное захолустьеи на миг согревается. Время коротких суток,снимаемого плаща, разбухших ботинок, судорогв желудке от желтой вареной брюквы;сильного ветра, треплющего хоругвилистолюбивого воинства. Пора, когда дело терпит,дни на одно лицо, как Ивановы-братья,и кору задирает жадный, бесстыдный трепетпальцев. Чем больше пальцев, тем меньше платья.«Я распугивал ящериц в зарослях чаппараля…»
Я распугивал ящериц в зарослях чаппараля,куковал в казенных домах, переплывал моря,жил с китаянкой. Боюсь, моястолбовая дорога вышла длинней, чем краляна Казанском догадывалась. И то:по руке не вычислить скорохода.Наизнанку вывернутое пальтосводит с ума даже время года,а не только что мусора. Вообще верста,падая жертвой своего предела,губит пейзаж и плодит места,где уже не нужно, я вижу, тела.Знать, кривая способна тоже, в пандан прямой,озверевши от обуви, пробормотать «не треба».От лица фотографию легче послать домой,чем срисовывать ангела в профиль с неба.Полярный исследователь
Все собаки съедены. В дневникене осталось чистой страницы. И бисер словпокрывает фото супруги, к ее щекемушку даты сомнительной приколов.Дальше — снимок сестры. Он не щадит сестру:речь идет о достигнутой широте!И гангрена, чернея, взбирается по бедру,как чулок девицы из варьете.«Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою…»
Дни расплетают тряпочку, сотканную Тобою.И она скукоживается на глазах, под рукою.Зеленая нитка, следом за голубою,становится серой, коричневой, никакою.Уж и краешек, вроде, виден того батиста.Ни один живописец не напишет конец аллеи.Знать, от стирки платье невесты быстрей садится,да и тело не делается белее.То ли сыр пересох, то ли дыханье сперло.Либо: птица в профиль ворона, а сердцем — кенар.Но простая лиса, перегрызая горло,не разбирает, где кровь, где тенор.