Урания

  
К УРАНИИ
   
Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова
 
I
 
 
Взбаламутивший море
 
ветер рвется как ругань с расквашенных губ
 
в глубь холодной державы,
 
заурядное до-ре —
 
ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб.
 
Не-царевны-не-жабы
 
припадают к земле,
 
и сверкает звезды оловянная гривна.
 
И подобье лица
 
растекается в черном стекле,
 
как пощечина ливня.
 
 
II
 
 
Здравствуй, Томас. То — мой
 
призрак, бросивший тело в гостинице где-то
 
за морями, гребя
 
против северных туч, поспешает домой,
 
вырываясь из Нового Света,
 
и тревожит тебя.
 
 
III
 
 
Поздний вечер в Литве.
 
Из костелов бредут, хороня запятые
 
свечек в скобках ладоней. В продрогших дворах
 
куры роются клювами в жухлой дресве.
 
Над жнивьем Жемайтии
 
вьется снег, как небесных обителей прах.
 
Из раскрытых дверей
 
пахнет рыбой. Малец полуголый
 
и старуха в платке загоняют корову в сарай.
 
Запоздалый еврей
 
по брусчатке местечка гремит балаголой,
 
вожжи рвет
 
и кричит залихватски: «Герай!»
 
 
IV
 
 
Извини за вторженье.
 
Сочти появление за
 
возвращенье цитаты в ряды «Манифеста»:
 
чуть картавей,
 
чуть выше октавой от странствий в дали.
 
Потому — не крестись,
 
не ломай в кулаке картуза:
 
сгину прежде, чем грянет с насеста
 
петушиное «пли».
 
Извини, что без спросу.
 
Не пяться от страха в чулан:
 
то, кордонов за счет, расширяет свой радиус бренность.
 
Мстя, как камень колодцу кольцом грязевым,
 
над Балтийской волной
 
я жужжу, точно тот моноплан —
 
точно Дариус и Геренас,
 
но не так уязвим.
 
 
V
 
 
Поздний вечер в Империи,
 
в нищей провинции.
 
Вброд
 
перешедшее Неман еловое войско,
 
ощетинившись пиками, Ковно в потемки берет.
 
Багровеет известка
 
трехэтажных домов, и булыжник мерцает, как
 
пойманный лещ.
 
Вверх взвивается занавес в местном театре.
 
И выносят на улицу главную вещь,
 
разделенную на три
 
без остатка.
 
Сквозняк теребит бахрому
 
занавески из тюля. Звезда в захолустье
 
светит ярче: как карта, упавшая в масть.
 
И впадает во тьму,
 
по стеклу барабаня, руки твоей устье.
 
Больше некуда впасть.
 
 
VI
 
 
В полночь всякая речь
 
обретает ухватки слепца.
 
Так что даже «отчизна» наощупь — как Леди Годива.
 
В паутине углов
 
микрофоны спецслужбы в квартире певца
 
пишут скрежет матраца и всплески мотива
 
общей песни без слов.
 
Здесь панует стыдливость. Листва, норовя
 
выбрать между своей лицевой стороной и изнанкой,
 
возмущает фонарь. Отменив рупора,
 
миру здесь о себе возвещают, на муравья
 
наступив ненароком, невнятной морзянкой
 
пульса, скрипом пера.
 
 
VII
 
 
Вот откуда твои
 
щек мучнистость, безадресность глаза,
 
шепелявость и волосы цвета спитой,
 
тусклой чайной струи.
 
Вот откуда вся жизнь как нетвердая честная фраза,
 
на пути к запятой.
 
Вот откуда моей,
 
как ее продолжение вверх, оболочки
 
в твоих стеклах расплывчатость, бунт голытьбы
 
ивняка и т. п., очертанья морей,
 
их страниц перевернутость в поисках точки,
 
горизонта, судьбы.
 
 
VIII
 
 
Наша письменность, Томас! с моим, за поля
 
выходящим сказуемым! с хмурым твоим домоседством
 
подлежащего! Прочный, чернильный союз,
 
кружева, вензеля,
 
помесь литеры римской с кириллицей: цели со средством,
 
как велел Макроус!
 
Наши оттиски! в смятых сырых простынях —
 
этих рыхлых извилинах общего мозга! —
 
в мягкой глине возлюбленных, в детях без нас.
 
Либо — просто синяк
 
на скуле мирозданья от взгляда подростка,
 
от попытки на глаз
 
расстоянье прикинуть от той ли литовской корчмы
 
до лица, многооко смотрящего мимо,
 
как раскосый монгол за земной частокол,
 
чтоб вложить пальцы в рот — в эту рану Фомы —
 
и, нащупав язык, на манер серафима
 
переправить глагол.
 
 
IX
 
 
Мы похожи;
 
мы, в сущности, Томас, одно:
 
ты, коптящий окно изнутри, я, смотрящий снаружи.
 
Друг для друга мы суть
 
обоюдное дно
 
амальгамовой лужи,
 
неспособной блеснуть.
 
Покривись — я отвечу ухмылкой кривой,
 
отзовусь на зевок немотой, раздирающей полость,
 
разольюсь в три ручья
 
от стоваттной слезы над твоей головой.
 
Мы — взаимный конвой,
 
проступающий в Касторе Поллукс,
 
в просторечье — ничья,
 
пат, подвижная тень,
 
приводимая в действие жаркой лучиной,
 
эхо возгласа, сдача с рубля.
 
Чем сильней жизнь испорчена, тем
 
мы в ней неразличимей
 
ока праздного дня.