Остановка в пустыне

  
Anno Domini
 
 
М. Б.
 
 
 
Провинция справляет Рождество.
 
Дворец Наместника увит омелой,
 
и факелы дымятся у крыльца.
 
В проулках — толчея и озорство.
 
Веселый, праздный, грязный, очумелый
 
народ толпится позади дворца.
 
 
 
Наместник болен. Лежа на одре,
 
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
 
где он служил, он размышляет о
 
жене и о своем секретаре,
 
внизу гостей приветствующих в зале.
 
Едва ли он ревнует. Для него
 
 
 
сейчас важней замкнуться в скорлупе
 
болезней, снов, отсрочки перевода
 
на службу в Метрополию. Зане
 
он знает, что для праздника толпе
 
совсем не обязательна свобода;
 
по этой же причине и жене
 
 
 
он позволяет изменять. О чем
 
он думал бы, когда б его не грызли
 
тоска, припадки? Если бы любил?
 
Невольно зябко поводя плечом,
 
он гонит прочь пугающие мысли.
 
…Веселье в зале умеряет пыл,
 
 
 
но все же длится. Сильно опьянев,
 
вожди племен стеклянными глазами
 
взирают в даль, лишенную врага.
 
Их зубы, выражавшие их гнев,
 
как колесо, что сжато тормозами,
 
застряли на улыбке, и слуга
 
 
 
подкладывает пищу им. Во сне
 
кричит купец. Звучат обрывки песен.
 
Жена Наместника с секретарем
 
выскальзывают в сад. И на стене
 
орел имперский, выклевавший печень
 
Наместника, глядит нетопырем…
 
 
 
И я, писатель, повидавший свет,
 
пересекавший на осле экватор,
 
смотрю в окно на спящие холмы
 
и думаю о сходстве наших бед:
 
его не хочет видеть Император,
 
меня — мой сын и Цинтия. И мы,
 
 
 
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
 
гордыня не возвысит до улики,
 
что отошли от образа Творца.
 
Все будут одинаковы в гробу.
 
Так будем хоть при жизни разнолики!
 
Зачем куда-то рваться из дворца —
 
 
 
отчизне мы не судьи. Меч суда
 
погрязнет в нашем собственном позоре:
 
наследники и власть в чужих руках.
 
Как хорошо, что не плывут суда!
 
Как хорошо, что замерзает море!
 
Как хорошо, что птицы в облаках
 
 
 
субтильны для столь тягостных телес!
 
Такого не поставишь в укоризну.
 
Но может быть находится как раз
 
к их голосам в пропорции наш вес.
 
Пускай летят поэтому в отчизну.
 
Пускай орут поэтому за нас.
 
 
 
Отечество… чужие господа
 
у Цинтии в гостях над колыбелью
 
склоняются, как новые волхвы.
 
Младенец дремлет. Теплится звезда,
 
как уголь под остывшею купелью.
 
И гости, не коснувшись головы,
 
 
 
нимб заменяют ореолом лжи,
 
а непорочное зачатье — сплетней,
 
фигурой умолчанья об отце…
 
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
 
Один. Другой. И, наконец, последний.
 
И только два окна во всем дворце
 
 
 
горят: мое, где, к факелу спиной,
 
смотрю, как диск луны по редколесью
 
скользит и вижу — Цинтию, снега;
 
Наместника, который за стеной
 
всю ночь безмолвно борется с болезнью
 
и жжет огонь, чтоб различить врага.
 
 
 
Враг отступает. Жидкий свет зари,
 
чуть занимаясь на Востоке мира,
 
вползает в окна, норовя взглянуть
 
на то, что совершается внутри,
 
и, натыкаясь на остатки пира,
 
колеблется. Но продолжает путь.
 
 
Январь 1968, Паланга
 
  
По дороге на Скирос
 
 
 
Я покидаю город, как Тезей —
 
свой Лабиринт, оставив Минотавра
 
смердеть, а Ариадну — ворковать
 
в объятьях Вакха.
 
Вот она, победа!
 
Апофеоз подвижничества! Бог
 
как раз тогда подстраивает встречу,
 
когда мы, в центре завершив дела,
 
уже бредем по пустырю с добычей,
 
навеки уходя из этих мест,
 
чтоб больше никогда не возвращаться.
 
 
 
В конце концов, убийство есть убийство.
 
Долг смертных ополчаться на чудовищ.
 
Но кто сказал, что чудища бессмертны?
 
И — дабы не могли мы возомнить
 
себя отличными от побежденных —
 
Бог отнимает всякую награду
 
(тайком от глаз ликующей толпы)
 
и нам велит молчать. И мы уходим.
 
 
 
Теперь уже и вправду — навсегда.
 
Ведь если может человек вернуться
 
на место преступленья, то туда,
 
где был унижен, он прийти не сможет.
 
И в этом пункте планы Божества
 
и наше ощущенье униженья
 
настолько абсолютно совпадают,
 
что за спиною остаются: ночь,
 
смердящий зверь, ликующие толпы,
 
дома, огни. И Вакх на пустыре
 
милуется в потемках с Ариадной.
 
 
 
Когда-нибудь придется возвращаться.
 
Назад. Домой. К родному очагу.
 
И ляжет путь мой через этот город.
 
Дай Бог тогда, чтоб не было со мной
 
двуострого меча, поскольку город
 
обычно начинается для тех,
 
кто в нем живет, с центральных площадей
 
и башен.
 
А для странника — с окраин.
 
 
1967
 
  
Элегия («Подруга милая, кабак все тот же…»)
 
 
М. Б.