Конец прекрасной эпохи
Часть 11 из 20 Информация о книге
VIПриехать к морю в несезон,помимо матерьяльных выгод,имеет тот еще резон,что это — временный, но выходза скобки года, из вороттюрьмы. Посмеиваясь криво,пусть Время взяток не берет —Пространство, друг, сребролюбиво!Орел двугривенника прав,четыре времени поправ!VIIЗдесь виноградники с холмабегут темно-зеленым туком.Хозяйки белые домаздесь топят розоватым буком.Петух вечерний голосит.Крутя замедленное сальто,луна разбиться не грозито гладь щербатую асфальта:ее и тьму других светилзалив бы с легкостью вместил.VIIIКогда так много позадивсего, в особенности — горя,поддержки чьей-нибудь не жди,сядь в поезд, высадись у моря.Оно обширнее. Онои глубже. Это превосходство —не слишком радостное. Ноуж если чувствовать сиротство,то лучше в тех местах, чей видволнует, нежели язвит.Конец прекрасной эпохи
Потому что искусство поэзии требует слов,я — один из глухих, облысевших, угрюмых пословвторосортной державы, связавшейся с этой, —не желая насиловать собственный мозг,сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоскза вечерней газетой.Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накалв этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,при содействии луж порождает эффект изобилья.Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —это чувство забыл я.В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизныновогодней, напитки, секундные стрелки.Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —деревянные грелки.Этот край недвижим. Представляя объем валовойчугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.Даже стулья плетеные держатся здесьна болтах и на гайках.Только рыбы в морях знают цену свободе; но ихнемота вынуждает нас как бы к созданью своихэтикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.Кочет внемлет курантам.Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —тут конец перспективы.То ли карту Европы украли агенты властей,то ль пятерка шестых остающихся в мире частейчересчур далека. То ли некая добрая феянадо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —да чешу котофея…То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:как и челн на воде, не оставит на рельсах следаколесо паровоза.Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;но не спит. Ибо брезговать кумполом сныпродырявленным вправе.Зоркость этой эпохи корнями вплетается в тевремена, неспособные в общей своей слепотеотличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,чтоб спросить с тебя, Рюрик.Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.Не по древу умом растекаться пристало пока,но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топорада зеленого лавра.Разговор с небожителем
Здесь, на земле,где я впадал то в истовость, то в ересь,где жил, в чужих воспоминаньях греясь,как мышь в золе,где хуже мышиглодал петит родного словаря,тебе чужого, где, благодарятебе, я на себя взираю свыше,уже ни в комне видя места, коего глаголомкоснуться мог бы, не владея горлом,давясь кивкомзвонкоголосой падали, слюнойкропя уста взамен кастальской влаги,кренясь Пизанской башнею к бумагево тьме ночной,тебе твой даря возвращаю — не зарыл, не пропил;и, если бы душа имела профиль,ты б увидал,что и онавсего лишь слепок с горестного дара,что более ничем не обладала,что вместе с ним к тебе обращена.Не стану жечьтебя глаголом, исповедью, просьбой,проклятыми вопросами — той оспой,которой речьпочти с пелензаражена — кто знает? — не тобой ли;надежным, то есть, образом от болиты удален.Не стану ждатьтвоих ответов, Ангел, поеликустоль плохо представляемому лику,как твой, под стать,должно быть, лишьмолчанье — столь просторное, что эхав нем не сподобятся ни всплески смеха,ни вопль: «Услышь!»Вот это мнеи блазнит слух, привыкший к разнобою,и облегчает разговор с тобоюнаедине.В Ковчег птенец,не возвратившись, доказует то, чтовся вера есть не более, чем почтав один конец.Смотри ж, как, наги сир, жлоблюсь о Господе, и этоодно тебя избавит от ответа.Но это — подтверждение и знак,что в нищетевлачащий дни не устрашится кражи,что я кладу на мысль о камуфляже.Там, на кресте,не возоплю: «Почто меня оставил?!»Не превращу себя в благую весть!Поскольку боль — не нарушенье правил:страданье естьспособность тел,и человек есть испытатель боли.Но то ли свой ему неведом, то лиее предел.