...Имеются человеческие жертвы
10
В обшарпанную, тесную комнату университетского общежития на окраине Степногорска, рассчитанную на четверых, их набилось человек тридцать. Непонятно, как и поместились все. Сидели буквально друг на друге — на тумбочках, на подоконниках, на койках, ну и на полу, понятно. У многих на лицах и на руках виднелись ссадины, у кого-то — бинты и наклейки на головах. Воздух в комнатушке гудел от возмущенных, дрожащих от обиды голосов. И мрачно-зловеще блестели глаза.
Почти все тут были южане, народ горячий, во многих выказывала крутой нрав лихая казацкая кровь. Перебивали друг друга, орали, махали руками, вскакивали и садились — каждый рвался вперед, хотел высказать свое. А за окном догорал еще один день этой недружной затяжной весны, этого холодного апреля.
Хоть велик город Степногорск, но и в нем вести разлетаются быстро. Молниеносно распространился слух, будто приказ вывести на улицы подразделения омоновцев отдал руководству областного Управления внутренних дел лично губернатор Платов.
Вообще говоря, все было очень понятно, по сути, даже обыденно и в то же время пока что совершенно необъяснимо.
Столкновение вспыхнуло около часу дня в самом центре миллионного города, на площади Свободы перед университетом и продолжалось в общей сложности не бол вше пятнадцати минут. А потом превратилось в разрозненные стычки, и на бывшем проспекте Ленина, переименованном в девяносто первом в Вольный проспект, и на других прилегающих к нему улицах, во дворах и даже в подъездах давно не ремонтированных, обшарпанных домов.
Вступивший в дело, казалось бы, без всяких внешних поводов, ОМОН действовал жестко и безжалостно. Здоровенные парни в одинаковых черных масках дубасили своими резиновыми «демократизаторами», не разбирая, где девушка, где парень, где люди постарше. Профессионально работали и кулаками, не смущаясь, гвоздили по головам и тяжелыми щитами и с каким-то зверским наслаждением орудовали тяжелыми коваными ботинками и сапогами.
Практически все сидевшие в переполненной комнате побывали в самой гуще столкновения, нескольким студентам из их колонны пришлось обращаться в травмпункты ближайших поликлиник и больниц. А одного паренька-второкурсника из сельскохозяйственного института увезли на «скорой» с сотрясением мозга и переломом ключицы.
Конечно, ничего нового или из ряда вон выходящего по нынешним временам не произошло. И все же случившееся несколько часов назад у здания университета казалось почти неправдоподобным и нереальным, как рваные клочья тяжелого сна.
— Не могу понять, хоть убейте, — сумел перекричать товарищей по несчастью длинный вихрастый парень. — Мы же шли мирно, так? Демонстрация законная, власти разрешили. Почему они вдруг кинулись на нас ни с того ни с сего?
— Не кинулись, — поправил его другой. — Не кинулись и не напали. А пошли в атаку, потому что товарищ Платов крикнул своим центурионам «фас!». А им много не надо, застоялись в своих казармах, ну и пошли мутузить, чтобы показать, на что способны, а главное — на что готовы.
Гул голосов смолк, все прислушались к говорившему. И он продолжил, окрепнув чуть срывающимся от волнения молодым голосом:
— Да, то была демонстрация их готовности. Не только «омонов», но и тех, кто может отдавать приказы. Чтоб втолковать, кому надо, кто тут главный. Вот и велели «ментюхам» дать городу предметный урок.
— Кому? Кому урок? — спросил вихрастый.
— А то не понятно, — засмеялся третий, с белой повязкой на голове. — Подумаешь, какие-то студентики бузить вздумали... Витька сейчас точно сказал — это урок не нам, а работягам, что на заводах с ноября без зарплаты сидят. Вот скажите, так я говорю или нет, Владимир Михайлович? — быстро повернулся он к светловолосому человеку лет тридцати пяти, сидевшему в окружении студентов на одной из коек и очень внимательно следившему за ходом дискуссии.
Все смолкли и обернулись к нему в ожидании ответа.
— Ну что ж, Сергей, — помедлив, сказал он и обвел ребят большими серыми глазами. — С точки зрения анализа ситуации сформулировано хотя и коряво, но по сути грамотно. Ну а то, что случилось сегодня, — это наглядная социология в ее конкретном приложении. Мы в нашем «Гражданском действии» и наша фракция в областном Законодательном собрании давно отслеживаем эти процессы поляризации и нарастания противостояния в обществе. И на заседании в понедельник я непременно поставлю вопрос об этом правовом беспределе. А завтра пошлю резкую жалобу в Москву, в Генеральную прокуратуру. А попробуют замять, замолчать — и Президенту, и в Совет Европы.
— Но кому, кому это все надо? — спросил один из студентов, сидевший на подоконнике, и все засмеялись.
И светловолосый человек, видя устремленные на него ждущие молодые глаза, чуть улыбнулся и продолжил:
— Власти пуще всего хотят избежать массовых забастовок и акций протеста. Сейчас здешним правителям это — как нож острый. Ну и срываются на то, что им привычнее всего. На насилие. Опыт есть опыт, стереотипы вещь нешуточная. Да вот беда — момент не позволяет. Вынуждены учитывать. Понимают: сейчас прямое насилие может оказаться и палкой о двух концах. Как-никак на носу выборы. Идет борьба за голоса. А избиратель почему-то не всегда приходит в восторг, когда его лупцуют дубинкой по голове.
— А что, никак нельзя иначе, что ли? — снова спросил тот же дотошный, но наивный студент.
Владимир Михайлович не удержал улыбки и тоже рассмеялся:
— Понимаете, это такое расщепление сознания. Когда разум вроде бы удерживает в рамках приличия, а подкорка подзуживает и толкает хвататься за дубинку и пистолет: зачем какие-то антимонии, лишние сложности, если имеются в арсенале старые, веками испытанные методы? Вспомните девяносто третий. Неужто непременно надо было доводить ситуацию до пальбы из танков? У них логика простая: если можно Москве, почему нельзя нам?
— То есть все-таки это Платов, да? — уточнил тот же вихрастый парень.
— Я не стану называть кого-то конкретно, — энергично помотал головой их старший собеседник, доцент кафедры социологии и политологии Владимир Русаков. — Мы должны всегда помнить о презумпции невиновности. Я говорю лишь о принципиальной модели. Так что давайте без имен. А если рассуждать строго и логично — для Платова такая публичная расправа над молодыми избирателями на глазах у всего мира сейчас была бы чистым самоубийством. Так что я скорей исключил бы такой вариант...
Студенты разочарованно загудели — хотелось иметь перед собой конкретного противника, конкретных виновников. А «коммуняка» Платов, купавшийся в роскоши на глазах у всего бедствующего города, лучше всех подходил на такую роль. Но Русаков не дал выплеснуться бунтарским порывам.
— Повторяю в стотысячный раз: мы должны мыслить и действовать только в рамках закона! Но то, что кому-то здесь наверху явно неймется скомпрометировать демократические силы — и ежу ясно. Зачем? Чтобы, прикрываясь доходчивыми фразами, подавить наше сопротивление коррупции и олигархии. Чтобы довести дело до конца и взять под свой полукриминальный контроль огромный промышленный регион.
— Ну а сами вы все-таки знаете, кто отдал приказ отбить у нас охоту становиться в пикеты? — настаивал задавший предыдущий вопрос.
— Нет, не знаю! Но то, что сегодня произошло, — чистейшей воды провокация. В ее хрестоматийно-классическом виде. Мы были все-таки слишком беспечны. Наверняка в колонны студентов, в наше мирное, но, прямо скажем, возбужденное и взрывоопасное шествие, просочились чужие люди...
— Ого! — зашумели ребята. — И кто же это, как вы думаете?
— Не будем спешить, — поднял руку Русаков. — Запомните: они там нас сейчас именно на несдержанности и надеются подловить. Спрашиваете, кто такие? Отвечу. Отчасти намеренно «засланные казачки», отчасти просто шпана. Возможно, затесались и пьяные студенты из других вузов, которых кто-то не поленился накачать средь бела дня. Скажу больше, я даже видел их сегодня днем... сумел выделить и запомнить несколько очень странных физиономий. Легко допустить, что именно они сыграли предназначенную им роль запала...