Николай II (Том I)
И этот же мягкий, добрый царь-батюшка нашёл в себе твёрдость карать своих братьев и племянников самым строгим образом, вплоть до посылки на передовые позиции под картечь, за то только, что их заподозрила властная царица-немка в убийстве своего «друга» Гришки Распутина…
На трогательную просьбу помиловать Дмитрия Павловича питомца того же Николая, царь ответил словами: «Никому не дано право заниматься убийствами. Знаю, что совесть многим не даёт покоя, так как не один Дмитрий Павлович [570] в этом замешан. Удивляюсь вашему обращению ко мне. Николай».
Ряд имён служит как бы вехами, по которым шла деятельность государя: Победоносцев… Плеве, Безобразов, Стессель [571], Трепов, Столыпин, Маклаков [572], Штюрмер [573], Щегловитов [574], Сухомлинов [575], Мясоедов [576], «распутинец» Протопопов [577], Фредерикс [578], Воейков [579], Нилов [580]… Вот кем окружал себя царь земли русской во дворце, подпирая власть Риманами [581], Минами [582], Джунковскими [583], Спиридовичами [584] и другими – нет имени и числа. А последней опорой царя против народа служили пулемёты и пушки в руках армии жандармов и городовых, в распоряжении второй армии – провокаторов и охранников…
Если сейчас один из бывших ближайших наперсников не стесняется обвинить низложенного царя в предательстве родины, если Воейков не лгал, что мысль об открытии Минского фронта врагу подал сам Николай Последний, то можно поверить и тому, что в припадке откровенности однажды рассказал Витте своим друзьям.
Это было ещё в начале японской войны, таком же неудачном, как и конец «безобразовской» авантюры, стоившей России сотни тысяч человеческих жизней и миллиарда денег.
В обществе уже началось брожение. Не только в Петрограде, но и в Павловске, рядом с царским дворцом, на музыке, где собирается самая избранная публика, – и там состоялась грандиозная манифестация.
Десятки тысяч голосов требовали от оркестра играть похоронный марш, «Марсельезу». Кричали:
– Долой войну!..
И только городовые при помощи кулаков, напирая сплошной чёрной стеною, могли выжать из огромного зрительного зала тысячеголовую возмущённую толпу…
Нарядная, обрызганная духами толпа высыпала в сад и там продолжала дело протеста… пока не явились войска и не прозвучал предупреждающий военный сигнал.
Вот в эти-то дни Николай открыл Витте душу, как сообщал потом вероломный министр царя.
– Знаете, Сергей Юльевич, у меня есть план… Союз с Францией Россию до добра не доведёт… И я во время последнего свидания с Вильгельмом наметил такую политику… Смотрите…
Он достал листок, на котором рукой германского императора были набросаны основания русско-германского договора, оборонительного… против Франции!
– Такой же листок, написанный мною лично, хранится у Вильгельма! – говорил министру Николай Последний. – Как полагаете: не время ли дать жизнь этому нашему начинанию? Тогда сразу притихнут здешние крикуны-смутьяны, анархисты и жидомасоны, почуяв, что перед ними – неодолимая стена…
Витте, видевший, что происходит в России, понимавший, что падение династии будет стоить ему карьеры, если не жизни, побледнел и убедил царя уничтожить опасный листок.
– Если о нём кто-нибудь узнает, то прежде чем войска кайзера придут на помощь, вы будете схвачены, государь, может быть, даже убиты!.. – в решимости отчаяния воскликнул министр. – Порвите бумагу.
– Вы думаете? Ну что же, я порву… – нерешительно надрывая предательскую запись, согласился государь…
А Витте, как он уверял, окончательно, на мелкие лоскутки изорвал эту «чёрную хартию», ясно подтверждающую, на какую низость и измену народному делу способен был Николай Последний, только бы сберечь свою власть, отстоять шкурные интересы династии…
Если бы даже рассказ графа Витте был приукрашен и усилен ненавистью, какую в конце дней своих питал опальный граф к Николаю Последнему, – зерно правды тут есть.
Недаром во время волнений 1905 года немецкий миноносец «Г-101» на парах стоял в пристани Петергофского дворца…
А близость русского двора, особенно «немки-царицы», к Германии особенно ярко выявилась после начала мировой войны…
И раньше шли толки в высших кругах и в народе о том, что царя окружают клевреты Германии, действующие посредством «немки-царицы», которая при помощи внушений Гришки Распутина и «тайных снадобий» тибетского врача Бадмаева [585] окончательно подчинила своей воле «полковника Николая»…
Под видом средств, восстанавливающих мужскую способность, продажный тибетец, клеврет Германии, давал царю снадобья, от которых гасли последние проблески сознания и воли.
Не внимая голосам народа, Николай Последний мельком пробегал «выборки» из газет, которые составлялись для него ежедневно.
Конечно, окружение царя умело подтасовывать известия, попадающие в эти «бюллетени печати».
Но всё же от него не были утаены известные постановления Государственного совета и Съезда объединённого дворянства, состоявшегося в конце 1916 года… [586] Когда вся Россия осознала, что сохранение старого строя грозит гибелью стране, рискующей потерять своё место в ряду первоклассных держав и стать я в л е н н ы м владением Вильгельма Кровавого.
В это самое время Николай Последний дал разрешение Штюрмеру… и тот повёл через агентов в Швейцарии переговоры с графом Бюловым [587] относительно сепаратного мира… [588]
Николай не думал, что этим позорит себя и Россию, отдаёт во власть тевтонам на поток и разгром своих союзников, честно выполняющих священный договор, подписанный ими с Россией…
Что ему за дело до этих «клочков бумаги»…
Подобно Вильгельму Кровавому, он знать не желает священных обязательств и слов, если приходится подумать о собственном благополучии, если надо как-нибудь укрепить трон, расшатанный деяниями самого царя, его самодурки, полубезумной визионистки – жены и всей плеяды пиявок и червей могильных, всосавшихся в тело Русского Царства, в самую грудь русскому народу…
Но, бездарный на добро, Николай Последний не сумел тонко повести своей полупредательской игры…
Штюрмеру, русскому премьер-министру из остзейских «двоеданников-баронов», пришлось уйти. Сейчас же с успехом явились на сцену люди вроде Протопопова, Щегловитова и др.
Эти последние помощники Николая в борьбе с его же народом согнали целые толпы убийц-шпионов в дома, выходящие на главные улицы столицы… Тайно свезли сюда тысячи пулемётов, устанавливая их на чердаках домов и на колокольнях церквей.
И когда голодные толпы вылились на улицу с криками: «Хлеба! Дайте нам хлеба!»; когда женщины и дети, встречая приветами и кликами «ура» войска, шли волнами по улицам – на все мольбы ответили им по-старому: залпами пулемётов, градом свинца!..