Ожерелье для моей Серминаз
Сказав это, Азиз бережно опустил ковер и вышел. За ним выскочил еще не пришедший в себя Кальян. Все молчали, никто не знал, как расценить поступок молодого мастера.
Но тут на середину комнаты вышел Мухтар. Он ухмылялся — самый опасный соперник уступил ему дорогу! И конечно же, он понимал, что, не имея доказательств, я не посмею публично обвинить его в краже.
Мухтар, ликуя, вынул из свертка украденный у меня поставец, и тот пошел по рукам.
— Оригинально! — раздавались голоса.
— Ну-ка ближе к свету... Узор необычный.
— Как сплетены линии...
— Древняя работа.
— Лет примерно триста...
Постепенно поставец дошел до женской половины, и теперь все взоры обратились ко мне. А у меня будто язык отсох. Я не представлял себе, как покажу этим почтенным людям свои исписанные тетрадки.
— Ну, давай показывай свое ожерелье! — подбодрил меня дядя.
— Ожерелье! Ожерелье! — пронеслось но комнате.
— Это необычное ожерелье, — пролепетал я.
— Ну и хорошо! — ободряюще кивнул старик Хасбулат. — Покажи свое необычное ожерелье.
И я выложил на стол кипу мятой бумаги. Даян-Дулдурум, вспыхнув, схватил мои тетради, будто хотел проверить, не между ними ли спрятана обещанная находка. Но, ничего не найдя, спросил грозно:
Что это за писанина?
— Люди добрые, — начал я смиренно. — Ожерелье мое, как я уже сказал, необычное. Оно в этих бумагах. Дайте мне немного времени, и вы убедитесь, что я принес Серминаз самое дорогое, что приобрел.
Что творилось в сакле Жандара! Почтенные мастера старались разглядеть тетради, которые дядя зажал в кулаке, намереваясь разорвать. Я пытался отнять у него мой труд. А Серминаз, я это заметил, сидела бледная на тахте и не сводила с меня испуганных глаз.
— Пускай объяснит! — сказал почтенный старик Хасбулат.
— Пусть он скажет, Даян-Дулдурум, нам ведь некуда торопиться, — поддержал и хозяин сакли.
И дядя вернул тетрадки, попутно крепко ткнув меня кулаком в бок.
Я уселся за стол, и тут мигом прошло все мое волнение. Я даже снял пиджак и пододвинул к себе поближе кружку вина на случай, если пересохнет горло. Оглядев всех, я начал: «Ожерелье для моей Серминаз».
И стал читать страницу за страницей, а когда осмелился в первый раз оторвать взор от рукописи, то увидел, что все слушают меня со вниманием.
И вот раздались первые возгласы одобрения и веселый смех именно в тех местах, которые и мне казались смешными, и когда я снова оторвался, чтобы глотнуть вина, то посмотрел прямо в глаза Серминаз, и эти глаза улыбались мне. И я снова читал и читал.
Свое долгое повествование я закончил уже тогда, когда лихой всадник — время — сменил черную бурку ночи на белый бешмет дня. Петухи возвещали утро.
Я отодвинул последнюю тетрадь и, обведя взглядом своих слушателей, сказал:
— Вот и все, дорогие земляки. А теперь судите меня как хотите.
Попросив позволения у хозяина, я вышел из сакли, побрел прочь из аула и бросился на мягкую траву у журчащего родника. Сюда и пришел за мной гонец сказать, чтобы я готовился к свадьбе.
Вот когда я окончательно понял, что любовь — это вещь серьезная.
ЭПИЛОГ
Прошел год с того незабываемого рассвета, и каждый новый день этого годы был для меня прекраснее дня вчерашнего. Как ни старался мой почтенный дядя Даян-Дулдурум — да не померкнет о нем слава в горах! — дать нашему роду наследника более достойного, чем способен дать я, но мать моя, благороднейшая из благородных Айша, родила смуглую курчавую девочку. А вот моя красавица Серминаз, еще более похорошевшая за время нашего супружества, подарила мне сына — большеносого, как я, черноглазого и веселого.
Имя ему — Амру, что означает Жизнь.
1967