Чайная на Малберри-стрит
— Вот, — сказала Пенни. — Какая удача, что я как раз стояла и разговаривала с бригадиром, когда нашли твои вещи. Иначе они могли бы оказаться в мусорном контейнере!
Бренда прислушивалась к себе и ждала, когда внутри у нее начнут клокотать пузырьки радостного волнения, обычно заполнявшие ее при мысли о Николасе. Но внутри были холод и пустота, как в пещере, в которой она однажды оказалась, когда с классом ездила на экскурсию в Фермана. Вне стен ее тускло освещенной квартиры вся история с Николасом Кейджем показалась ей немного удручающей. Его милое лицо, толстая пачка писем, которые она сочиняла с такой страстью, больше не трогали ее. И тогда она поняла, что любовный роман, которого никогда и не было, кончился. Ей двадцать пять. Пора взрослеть.
— Знаешь, Пенни, я могу показаться тебе неблагодарной, — начала Бренда, — но мне все это теперь ни к чему. Я решила бросить живопись. Я собираюсь стать обыкновенным человеком и найти обыкновенную работу.
— Как же так, Бренда, картина ведь замечательная! — Пенни подняла портрет, чтобы получше его рассмотреть. — Ты не хочешь попробовать начать все сначала, как мы?
Дэниел положил руку на плечо Пенни и нежно ей улыбнулся. Бренда не могла припомнить случая, чтобы они раньше прилюдно обнимались.
— Ну да, я начну все сначала, только не здесь. Я уезжаю. Подвернулась работа, хочу принять предложение. А вам обоим желаю всего самого лучшего, — добавила она и серьезно пожала им руки.
Дэниел неловко потрепал ее по плечу, а Пенни поцеловала в щеку.
— Спасибо, Бренда, — поблагодарила Пенни. — Без тебя мы, возможно, никогда бы так и не поняли, в чем наше счастье.
Бренда улыбнулась и кивнула.
Медленно, очень медленно она пошла прочь, скрестив руки и поеживаясь, как будто ей было холодно. Она ни разу не обернулась.
— Что мне с этим делать? — крикнула ей вслед Пенни, поднимая портрет и коробку.
— Выброси в ближайший мусорный контейнер.
— Как можно, Бренда!
— Удачи вам.
И Бренда ушла, завернула за угол на Лисберн-роуд. Она шла назад к маме, чтобы отоспаться.
— Я ни за что это не выброшу, — решила Пенни.
— Но куда нам это девать, Пенни?
— Придумаю что-нибудь. Подожди минутку, Дэниел.
— Нам нужно пройтись по магазинам, купить что-нибудь из одежды. Нам же нечего носить во время отпуска.
— Знаю, знаю.
Пенни открыла обувную коробку, вынула пачку писем и опустила их в почтовый ящик.
— Пенни! Нельзя этого делать!
— Почему нет? Марки наклеены, все в порядке, — ответила Пенни, просовывая в щель очередное письмо.
— Она же сама сказала: с этим покончено.
— Мало ли что она сказала, Дэниел. Она просто удручена. Погоди, вот получит мистер Кейдж все письма разом — уж тогда он как пить дать обратит внимание на нашу бедную маленькую Бренду.
— Вот-вот! Еще выдвинет против нее обвинение за то, что она его преследует.
— Ничего подобного. Ему будет приятно иметь такую поклонницу.
— Не будет.
— Вот увидишь! — И она опустила в ящик последнюю партию писем.
— А картину ты тоже собираешься ему послать?
— Нет. Картину я оставлю себе и повешу в кафе. Посмотрим, может, удастся устроить Бренде несколько приличных заказов. Помочь ей снова встать на ноги. Не сомневайся, когда мы откроемся, она наверняка придет нас проведать.
Глава 42 Стихотворение для Бренды
Последнюю ночь в Белфасте Бренда провела в родительском доме на Сентфилд-роуд. Ей хотелось побыть с мамой, прежде чем навсегда уехать из города. Они приготовили чудесный обед: жареный цыпленок со сложным гарниром и ванильное мороженое с вафлями. Выпили по бутылочке белого вина. Отца и сестер тоже пригласили, и вечер прошел как в старые добрые времена.
У Бренды было такое жуткое похмелье после того, как она целую неделю не переставая пила джин, что каждый глоток вина давался ей с трудом, но нужно было пить, чтобы притупить боль. Потеря картин настолько потрясла ее, что она плохо соображала, что к чему, но миссис Браун изо всех сил старалась подбодрить ее. Когда все разошлись по домам, мать и дочь устроились на кухне обсудить все в последний раз.
— Послушай, я сказала, что не буду вмешиваться, но ты точно не хочешь остаться? — осторожно спросила миссис Браун.
Какое-то время, прижав пальцы ног к батарее, Бренда обдумывала эту идею. Она могла бы снять другую квартиру и найти другую работу, начать выплачивать задолженность по кредиту, принимать рекомендованные врачом антидепрессанты и снова вернуться к живописи. Одна картина в неделю в течение года — и она будет готова позвонить в галерею «Голубой осел». Могла бы принести извинения менеджерам Николаса Кейджа за причиненное беспокойство и пообещать, что больше никогда не станет ему докучать. Но в глубине души она знала: у нее не хватит сил.
— Спасибо, мама, спасибо. Но это все в прошлом.
— Глупости. Ты только начинаешь жить.
— Мам, два года работы пошли прахом. Целых два года жизни.
— И что? Ты не можешь сдаваться из-за потери нескольких картин. Тем более сейчас, когда на твои работы обратили внимание.
— Я знаю, мам. В последние дни я много думала об этом. Пора двигаться дальше. Пожар был знаком.
— Опять ты со своими предзнаменованиями! А если Николас Кейдж возьмет и ответит тебе?
— Послушай, мам, ты должна пообещать мне кое-что.
— Все что угодно, милая.
— Обещай, что никто не узнает, куда я уезжаю. Ни мой банк, ни хозяин квартиры, ни галерея «Голубой осел», ни Клэр Фицджеральд, ни даже Пенни Стэнли, ни сам Николас Кейдж. Наверное, я была не в своем уме, когда отправила ему эту картину. Я больше никогда не стану ему писать. Я никакая не поклонница его таланта, мам. Я чокнутая. Вот кто я такая. Охотница за знаменитостями, которые смеются над такими, как я. Мы жалкие создания. Зачем такому, как он, связываться с такой убогой неудачницей, как я? Мне еще чертовски повезло, что все обошлось без последствий.
— Не говори так. Какой вред от нескольких писем поклонницы?
— Ты не понимаешь, мам. Знаменитости не пишут своим фанатам. Да почем он знает, может, я прячусь в его мусорном баке с хлебным ножом за пазухой? Пожар меня просто убил, но в каком-то смысле это мой шанс начать все заново. Знаешь, я, может быть, даже брошу пить. Боюсь, я слетаю с тормозов, когда пью.
— Ты уверена, что хочешь устроиться на эту работу, детка? Мне кажется, она тебе совершенно не подходит.
— Да, уверена. Я напишу тебе, а с папой и сестрами свяжусь, как только приду в себя. И я выплачу все долги, когда встану на ноги. Но ты единственный человек, который знает, куда я еду, и я хочу, чтобы ты пообещала никому не говорить, где я. Что бы ни случилось. Обещай мне.
— Обещаю. А теперь тебе нужно немножко поспать. Ты падаешь с ног. Пошли, я положила тебе в постель грелочку.
Бренда надела пижаму и улеглась под одеяло в своей старой комнате. Она долго не могла уснуть. Чтобы убить время, она стала писать стихотворение. На сей раз на голубой бумаге. С красной было покончено.
СТИХОТВОРЕНИЕ ДЛЯ БРЕНДЫ
Белфаст, навеки прощай!Сегодня последний день.Я отправляюсь в путьИ здесь оставляю лишь тень.Квартира моя, прощай!Вы слышали, что стряслось?Ее сожгла я дотла.(Пожарных не счесть собралось.)Мечта, прости и прощай!Ван Гогом уже мне не быть.Душа умерла в огне,И что мне осталось — забыть.Мой дар, мой талант, прощай!Себя хотела дарить,Но сил уже больше нет.Теперь я хочу просто жить.Прощайте, счета, долги,Врач из психушки, прощай,И музыка, и мечты,Джин с тоником, травка, гудбай!Прощайте, флажки, огни,Яркие пятна цвета,Костер, зажженный в ночи.Не гаснущий до рассвета.Прощайте, вы, ярлыки!Я не хочу вас носить.Не замужем, резус плюс —Вот все, чем пришлось мне здесь быть.И Биржа труда, прощай!Что ты могла предложить?Мрачную работенку.Такую, что хочется выть."Бредбери графикс" прощай!Холсты, бумага, гуашьПритягивали так взор —Последнее пенни отдашь.Николас, милый, прощай!Писем любовных рекаОстановила свой бег.Ты снова свободен, пока!Дом в Голливуде, прощай!Прощай, бассейн голубой.Мечтала о славе яКак дура, но мой путь другой.Эй, Клэр Фицджеральд, прощай.Ценитель моих работ!Патрисии Колдуэлл яНе доставлю больше хлопот.Навеки, Пенни, прощай!Ты мой единственный друг.Чайная, тоже прощай!Замкнулся мой первый круг.