Том 5. Стихотворения 1941-1945. Статьи

* * *
 
 
Как и везде, в деревне Горки
 
Война народ подобрала.
 
С войной у юного Егорки
 
Пошли по-взрослому дела.
 
Как взрослый, он пахал и сеял;
 
Как взрослый, хлеб он убирал,
 
Хлеб убирал – скирды метал;
 
Как взрослый, молотил и веял.
 
Потом с пилой и топором,
 
С отцовским, стало быть, добром,
 
Он, практикуясь понемногу,
 
Встал на отцовскую дорогу.
 
Хотя не строил он хором,
 
Но все почуяли нутром:
 
В нем плотник редкостный открылся,
 
Ему, что хочешь, закажи.
 
Он в разных справочниках рылся.
 
Учился делать чертежи.
 
Что дело у него спорится,
 
В соседнем знали уж селе.
 
Он голову, как говорится,
 
Умел прикладывать к пиле.
 
И не к одной пиле. Телега
 
В трясину ухнула с разбега.
 
Как быть? Подмоги нет кругом.
 
Егорка объяснит «научно»,
 
Как одному благополучно
 
Поднять телегу – рычагом.
 
Рычаг! Словцо загнет какое!
 
Егорка не сидит в покое:
 
Прелюбопытную на взгляд
 
Затеял мастерить игрушку,
 
«Модель», особую кормушку
 
Для самых маленьких телят.
 
Но было всем не до кормушки:
 
Уж невдали гремели пушки,
 
Скот угонялся на восток.
 
И вот до Горок, деревушки,
 
Достигнул вражеский поток,
 
Верней, немецкий хоботок,
 
Мразь, батальон какой-то сводный,
 
Сплошь весь ободранный, голодный.
 
Вошло ворье во все дома.
 
Полезли немцы в закрома,
 
Обшарили все кладовушки,
 
Тащили платье и подушки,
 
Из печек брали хлеб сырой,
 
Еще не обданный жарой;
 
Что попадалось из съестного,
 
Из рыбного или мясного,
 
Все пожиралось немчурой.
 
Фашисты с бабушки Егорки
 
Содрали валенки-опорки,
 
Сорвали с матери платок,
 
Большой платок, тот самый, черный;
 
Какой-то немец тошнотворный
 
Платок в бестарку поволок,
 
Где вся поклажа состояла
 
Лишь из одних таких платков.
 
«Мороз. Платки для наш полков
 
Позлюжит зместо одеяла!»
 
Сидела дома детвора,
 
А в школе грелась немчура:
 
   Глотая спирт за стопкой стопку,
 
Бросали немцы книги в печь.
 
Не удалося книг сберечь:
 
Пошел Тургенев на растопку!
 
 
 
Ждала деревня светлых дней
 
И дождалась. Вздохнув вольней,
 
Она впивала воздух чистый.
 
Не засиделись немцы в ней:
 
Их наши выбили танкисты.
 
Войдя за ними, наш отряд
 
Узрел знакомую картину:
 
Бурлит огонь, дома горят,
 
Не все, однакоже, подряд:
 
Спеша, боясь подставить спину
 
Под штык, под пулю, под снаряд,
 
Враг свой разбойничий обряд
 
Исполнил лишь наполовину.
 
Семье Федотовой судьба
 
Отрадных дней не предвещала:
 
Там, где была ее изба,
 
Лишь обгорелая труба
 
Над пеплом тлеющим торчала.
 
 
 
Война! В ней есть своя краса.
 
Далеких предков голоса
 
Нам слышатся в ее тревогах.
 
И не пустые словеса,
 
Что на больших ее дорогах
 
Порой бывают чудеса.
 
Случилось так: с немецкой сворой
 
В районе том сводила счет
 
Как раз дивизия, в которой
 
Бойцом Раздолин был Федот.
 
Тоска по родине, что шило:
 
Вонзится в сердце, сердце – ек!
 
Федота счастье оглушило:
 
Ему начальство разрешило
 
С родной семьей провесть денек.
 
И вот немецкое злодейство
 
Пред ним открылось: холод лют,
 
А дом сожжен, его семейство
 
В чужом углу нашло приют.
 
«Ну, немец, я ж тебя согрею!» –
 
Федот от бешенства дрожал.
 
День проведя с семьей своею,
 
Федот вернулся в батарею.
 
 
* * *
 
 
Отца Егорка провожал.
 
В пути продрог. Был день морозный.
 
Жилья чужого теплота,
 
Как ни приятна, но – не та.
 
Егорка хмурый стал, серьезный,
 
Вдруг перерос свои лета.
 
Жизнь без работы – маята.
 
Чтоб уберечь запас навозный,
 
Стал чистить скотный двор колхозный,
 
В котором не было скота.
 
Вновь занялся уж не игрушкой,
 
А настоящею кормушкой
 
На удивление ребят:
 
«Кормушка есть, а нет телят!»
 
«Аль скот вернуть нам позабудут?» –
 
На то Егоркин был ответ:
 
«Телят покамест, верно, нет, –
 
Вернется скот, телята будут,
 
Все будет малость погодя!»
 
Ребята это понимали.
 
В колхозе немцы, уходя,
 
Весь инвентарь переломали,
 
Ни вил не стало, ни лопат,
 
А сору – выше подбородка.
 
Егорка подобрал ребят
 
Себе под стать, своих погодков,
 
И вот – в колхозе грабли есть,
 
Их изготовили на честь,
 
Есть метлы, мусор чем подместь,
 
На ручки вилы насадили,
 
Везде порядок наводили,
 
В конюшню – сделали что с ней! –
 
Хоть заводи сейчас коней!
 
 
 
У погорельцев уйма дела.
 
Нужда со всех сторон глядела:
 
Всё – избы, утварь и белье –
 
Сожгло немецкое жулье, –
 
Амбарчик, банька уцелела,
 
То счастье: все-таки жилье.
 
Другим – уж тут не до гулянки! –
 
Пришлося наспех рыть землянки
 
Иль забиваться в блиндажи.
 
Житье! Что может быть плачевней?
 
Егорка тут пред всей деревней
 
Себя возьми и окажи:
 
«Не стану я копать землянку!»
 
И к председателю: «В лесу
 
Прошу мне выделить делянку,
 
На сруб я бревен припасу».
 
«На сруб?»
 
«На ладный, без обману,
 
Небось клетушки класть не стану.
 
Война красна своим концом.
 
Как с фронта мой отец вернется,
 
Пусть он довольно улыбнется,
 
Не стыдно будет пред отцом:
 
Я покажу товар лицом!»
 
 
 
«В делянке нет тебе отказу».
 
Егорка встрял в работу сразу.
 
На стройке зазвенел топор,
 
Сруб рос все выше, выше, выше.
 
Топор звенел уже на крыше.
 
Прошла сквозь крышу уж труба.
 
Все видят: ладная изба!
 
«Что ж мы в землянках-то спасались?»
 
У многих руки зачесались.
 
Пошли дела наперебой.
 
Видали б немцы-душегубы:
 
Где после них остались трубы,
 
Там, рядом с первою избой,
 
Белели новенькие срубы.
 
Нет стройки радостней труда.
 
Устройство своего гнезда –
 
Наиприятнейшее бремя.
 
И то сказать: ведь не на время
 
Гнездились люди – навсегда!
 
Какой-то новою приметой,
 
Великим новым образцом
 
Труд выражался в стройке этой,
 
Упорным начатой юнцом.
 
 
 
Любуясь новою избою,
 
Ее отделкой и резьбою,
 
Егорка пред своим крыльцом
 
Стоял с сияющим лицом:
 
«Есть, как отец вернется с бою,
 
Чем похвалиться пред отцом!»
 
Через неделю – вот веселье! –
 
Справлял Егорка новоселье.
 
От стен сосновый свежий дух.
 
Дорожки. Чисто, словно в келье,
 
А на столе шумел, не тух,
 
Гостей вгоняя в пот обильный,
 
Огромный самовар «фамильный».
 
(От немчуры он был укрыт,
 
В саду с вещами был зарыт.)
 
Тарелки на столе с брусникой,
 
Превкусной ягодкою дикой.
 
Чай пили с блюдечек взасос.
 
Была закуска небогатой,
 
Ведь дом достатком не оброс.
 
Егорка, тонок, востронос,
 
Сидел с улыбкой виноватой
 
Над книгой пухлой и лохматой,
 
Его прельстившею весьма
 
Презанимательной начинкой,
 
Амурной разной чертовщинкой,
 
Точней – мальца сводил с ума
 
«Виконт де Бражелон» Дюма.
 
Сидел он в праздничной одежде,
 
Еще потертой не вполне.
 
Его портфель висел, как прежде,
 
У изголовья на стене.
 
 
 
Письмо лежало перед Валей
 
Отцу на фронт – поди, узнай,
 
За Днестр, за Вислу, за Дунай
 
Или еще куда подалей!
 
Отец узнает из письма,
 
То скажет первая уж строчка,
 
Что Валя – грамотная дочка,
 
Письмо составила сама
 
С пренебреженьем трудных правил.
 
В письме весть главная о том,
 
Что брат Егорка дом поставил,
 
С сенями, во! Хороший дом!
 
Потом… потом… Что, бишь, потом?
 
Ах, да! Придумывать не надо:
 
Вернулося в деревню стадо.
 
Теперь деревня со скотом.
 
Всем стойлам сделали просушку.
 
Какой в телятнике уют!
 
Телятницы в ладоши бьют,
 
Когда в Егоркину кормушку
 
Телята мордочки суют!
 
К ярму приучены коровы –
 
Коней нехватка ведь сейчас.
 
«С тем будьте, тятенька, здоровы,
 
Не беспокойтеся о нас!»
 
 
 
Письмо найдет отца, нагонит,
 
Хоть бьет он немцев далеко.
 
Его письмо дочурки тронет,
 
Он на письмо слезу уронит,
 
На сердце станет так легко.
 
Как разговор пойдет про семьи,
 
Федот при случае таком
 
Перед товарищами всеми
 
Родным похвалится сынком:
 
Вот, мол, каков Егор Раздолин!
 
Умишком впрямь не обездолен:
 
Чего способен натворить!
 
«Сынишкой крепко я доволен:
 
Хозяин, что и говорить!»
 
 
 
Товарищи на речь Федота
 
Ответят весело: «Ну, вот!
 
Грустил порою ты, Федот,
 
О детях мучила забота.
 
А что мы видим там и тут?
 
Что ты тревожился напрасно:
 
Дела у нас идут прекрасно,
 
И в детях наших – это ясно –
 
Герои новые растут!»