Том 5. Стихотворения 1941-1945. Статьи

  
Фашистские «ангелочки» *
 
 
 
Ведь были до чего ж фашисты все рысисты
 
      И оголтело-голосисты,
 
      В разбойный двинувшись поход!
 
Они-де цвет земли, немецкие расисты!
 
      Они-де «нация господ»!
 
«Неполноценным всем народам смерть иль рабство!» –
 
Ан приключилася с фашистами беда.
 
Увидя свой провал, пустились «господа»
 
      На неприкрытое арапство:
 
Сердечком губы, скромный взгляд, –
 
Завуалировав своих речей похабство,
 
      Они юлят, они скулят:
 
 
 
Тупоумная свора на Западе, которой еще со времен Карлейля недоступны духовные ценности Европы, начитавшись Ницше и Розенберга, но не поняв их, выдумала пропагандистскую сказку о том, что немцы мнят себя «нацией господ» и стремятся подчинить себе все остальные народы, считая их «неполноценными». К сожалению, немцы уже в начале средних веков не были нацией господ и с тех пор не чувствовали себя таковой. Если же национал-социалистская Германия вообще еще употребляет это выражение, то она разумеет под этим совсем не то, что в Англии считается «господством».
 
(«Фёлькишер беобахтер», 6/II 1944 г.)
 
 
 
«Не то! Совсем не то!»
 
Выходит, голова у немца – решето:
 
Забыл он, что писал. Мы помним, что читали.
 
Как уморительны немецкие детали:
 
«Мы, к сожалению, давно не господа,
 
И если так себя зовем мы иногда,
 
Так это ж „просто так“… Нас зло оклеветали!
 
Кой-кто из нас писал – совсем не важно кто! –
 
Насчет немецкого всемирного господства…
 
      Так это же совсем не то!
 
      Нет никакого даже сходства!
 
      За что ж поносят нас! За что!»
 
      Их надо гладить по головке.
 
Бывает разный плач, но самый мерзкий плач,
 
      Когда расплачется палач,
 
Внезапно очутясь в нежданной обстановке:
 
Суд, справедливый суд, стал угрожать ему,
 
Придется палачу, как видно, самому
 
      Висеть на собственной веревке.
 
Он в страхе мечется, как крыса в крысоловке:
 
Да, он палаческим гордился ремеслом,
 
      Хвалился жертв своих числом,
 
Он вешал у Днепра, на Немане, на Висле.
 
      Винить его, однако, в чем!
 
      Он был, нет спору, палачом,
 
      Но палачом – в особом смысле!
 
На виселицу он не как-нибудь волок,
 
А к делу применял особую сноровку.
 
      Он – не палач, он – ангелок!
 
      Снимите с ангела веревку!
 
 
 
Дела у немчуры сложились – не ахти,
 
Так в оборот они пустили размалевку:
 
      «Фашисты – ангелы почти!»
 
Фашистских «ангелов», родной боец, почти
 
      И, приложив к плечу винтовку,
 
      За все им честно заплати:
 
«Коль, немец-душегуб ты „ангел во плоти“,
 
То получи-ка „в рай“ свинцовую путевку!»
 
 
  
Предзнаменование *
 
 
 
Осыпал звездный дождь кремлевские бойницы.
 
Куранты древние час поздний ночи бьют.
 
По всей стране гремит гром пушечный столицы,
 
Родным богатырям торжественный салют!
 
 
 
Триумф их Корсуньский войдет в века – былиной:
 
     Здесь наши славные бойцы
 
     Вождя стратегии орлиной
 
     Явили чудо-образцы!
 
 
 
     Числа трофеев их военных
 
     Не подсчитать в короткий срок.
 
Разбита армия разбойников отменных.
 
Убитые молчат, и хмуры лица пленных.
 
Преступников настиг неотвратимый рок.
 
     Для идиотов «полноценных»
 
     Какой разительный урок!
 
 
 
Пришел за ночью день. Над нами небо сине.
 
     Сверкает солнце. Даль светла.
 
     Москва ликует. А в Берлине
 
     Непроницаемая мгла.
 
 
 
Средь штаба, метивший в Наполеоны сдуру,
 
     Сидит фашистский сверхболван.
 
     Дрожа за собственную шкуру,
 
     Он сочиняет новый «план».
 
 
 
Но, хорохоряся с оглядкой беспокойной,
 
Он всем нутром дрожит, как в лихорадке знойной.
 
Как шулер пойманный, продувшийся дотла:
 
Он знает, что его проиграны дела
 
И что с фашистскою своей ордой разбойной
 
     Не избежать ему «котла»!
 
 
  
Обиженный вор *
 
 
 
Один пройдошливый румын, кривой Антон
 
   (Иль по-румынски Антонеску),
 
Рядившийся в сюртук, заношенный до блеску,
 
Не вылезавший век из рваных панталон,
 
Всю жизнь пиликавший на скрипочке в трактире,
 
Вошел в лихой азарт, решил зажить пошире
 
      И у себя в квартире
 
   Устроил воровской притон:
 
   Набив замки, навесив шторы,
 
   Он принимал, поил-кормил
 
   Отчаянных воров-громил,
 
И вместе с ними сам, как делают все воры,
 
Чужие уважал не очень-то запоры.
 
Сначала был Антон в «счастливой» полосе.
 
Как мышь, сыскавшая дорожку к бакалее,
 
Он с каждым днем жирел и делался наглее.
 
   Но вдруг и он и воры все
 
      Засыпалися с кражей:
 
Сам обокраденный ворами гражданин,
 
      Да не один,
 
А с обвинителем, с внушительною стражей,
 
Накрыв притон, налег на двери – двери вон!
 
   При неприятном столь визите
 
   Заголосил вовсю Антон:
 
      «Спаси-и-и-те!..
 
      Спаси-и-и-те!..
 
В обитель мирную!.. Побойтеся икон!»
 
«Вот в том и главное, – сказал тут
 
      обвинитель, –
 
   Что мы, блюдя закон,
 
Вошли с оружием не в мирную обитель,
 
   А в воровской притон!»