Стихотворения

1926
  
На ленинский маяк!
 
 
 
Как волны, дыбятся панели.
 
Ни дать ни взять, как волк морской,
 
В морской фуражке и шинели
 
Плыву я в «Правду» по Тверской.
 
 
 
Здесь — «марсовой» по званью-чину —
 
Гляжу я пристально во мглу:
 
Не прозевать бы вражью мину!
 
Не напороться б на скалу!
 
 
 
Несутся волны, словно горы.
 
«Левей!» — «Правей!» — «Назад!» —
 
«Впе-е-е-ред!»
 
На капитанской рубке споры.
 
Кого-то оторопь берет.
 
 
 
Слежу спокойно за ответом
 
Морских испытанных вояк.
 
А впереди — призывным светом
 
Сверкает ленинский маяк!
 
 
1926
  
Три чучела
 
 
 
С расейской эмиграцией
 
Нам прямо сладу нет:
 
Военной операцией
 
Пугает сколько лет!
 
 
 
И тычет нам три чучела:
 
— Ура!
 
— Ура!
 
— Ура! Тьфу! Как ей не наскучила
 
Подобная игра?
 
 
 
Вот зубры-консерваторы,
 
Магнаты без земли,
 
Кирилла в императоры
 
Они произвели.
 
 
 
Картежный плут и пьяница
 
Их сердцу всех милей.
 
Кому еще приглянется
 
Подобный дуралей?
 
 
 
Берите, вот, готовенький,
 
— Готовят десять лет! —
 
Крапленый, уж не новенький,
 
Бубновенький
 
Валет!
 
 
 
Другие — трехаршинного
 
(Срединного смотри!)
 
Князька Николу Длинного
 
Готовят нам в цари.
 
 
 
Но не сейчас, так вскорости
 
(Все видите: шкелет!)
 
Распутство, пьянство, хворости
 
Сведут его на нет.
 
 
 
Вот слева третье чучело:
 
Сотлевший туалет.
 
Старуху крепко скрючило
 
За эти десять лет.
 
 
 
О ней весьма поносная
 
Катилася молва.
 
Вдова порфироносная
 
Жива иль не жива?
 
 
 
Где краски все линючие
 
Былой ее судьбы?
 
Пошли по ней вонючие
 
Могильные грибы.
 
 
 
Читать заупокойную!
 
Какие тут «ура»?
 
Всех в яму их в помойную
 
Швырнуть уже пора!
 
 
1927
  
Великий подвиг
 
 
Посвящается
 
«Международной организации помощи борцам революции»
 
(Древнегреческая легенда)
 
 
Прощался сын с отцом, со старым, мудрым греком.
 
Прижавши юношу к груди,
 
Сказал ему отец: «Клеон, мой сын, иди
 
И возвратись ко мне — великим человеком!»
 
 
 
Прошли года. Вернулся сын к отцу
 
В наряде дорогом, весь — в золоте, в рубинах.
 
«Отец, я стал богат. Счастливому купцу —
 
Не будет равного мне богача в Афинах!»
 
«Мой сын, — сказал отец, — я вижу, ты богат.
 
Не говорит, кричит о том твое обличье.
 
Но ежели б ты стал богаче во сто крат,
 
Не в этом истинно бессмертное величье!»
 
Прошли года. И вновь вернулся сын к отцу.
 
«Отец, я знанье все постиг в его вершинах.
 
Мне, как первейшему на свете мудрецу,
 
Все мудрецы поклонятся в Афинах!»
 
И отвечал отец: «Ты знанием богат,
 
Прославлен будешь ты, быть может, целым светом.
 
Но ежели б ты стал ученей во сто крат,
 
Величье истинно бессмертное не в этом!»
 
Прошли еще года. И в третий раз Клеон
 
Вернулся к дряхлому отцу, к родным пенатам [33]
 
Но не один вернулся он,
 
А с братом, вырванным из вражьих пыток братом.
 
«Отец, я услыхал его тюремный стон,
 
И я ускорил час его освобожденья!»
 
«Мой сын! Благословен день твоего рожденья! —
 
Клеону радостно сказал отец-старик.—
 
Смой кровь с себя, смени истлевшие одежды.
 
Ты оправдал мои надежды:
 
Твой подвиг — истинно велик!»
 
 
1927
  
Никто не знал…
 
(«22 апреля 1870 года»)
 
 
Был день как день, простой, обычный,
 
Одетый в серенькую мглу.
 
Гремел сурово голос зычный
 
Городового на углу.
 
Гордяся блеском камилавки.
 
Служил в соборе протопоп.
 
И у дверей питейной лавки
 
Шумел с рассвета пьяный скоп.
 
На рынке лаялись торговки,
 
Жужжа, как мухи на меду.
 
Мещанки, зарясь на обновки,
 
Метались в ситцевом ряду.
 
На дверь присутственного места
 
Глядел мужик в немой тоске,—
 
Пред ним обрывок «манифеста»
 
Желтел на выцветшей доске.
 
На каланче кружил пожарный,
 
Как зверь, прикованный к кольцу,
 
И солдатня под мат угарный
 
Маршировала на плацу.
 
К реке вилась обозов лента.
 
Шли бурлаки в мучной пыли.
 
Куда-то рваного студента
 
Чины конвойные вели.
 
Какой-то выпивший фабричный
 
Кричал, кого-то разнося:
 
«Про-щай, студентик горемычный!»
 
. . . . . . . . . . .
 
Никто не знал, Россия вся
 
Не знала, крест неся привычный,
 
Что в этот день, такой обычный,
 
В России… Ленин родился!
 
 
1927
Читают Демьяна Бедного
 
 
Во времена, как говорится, в оны
 
Обычно слышались писательские стоны:
 
«Лицо читателя… Ах, каково оно!»
 
Нам было бы теперь стонать смешно, грешно,
 
Когда читают нас — культурно и умно —
 
Не единицы — миллионы!
 
«Читатель — это сфинкс загадочно-немой!»
 
Какая глупая и злая небылица!
 
Да вот образчик вам прямой:
 
Живая, свежая портретная страница!
 
Пять деревенских ходоков,
 
Здоровых, кряжистых советских мужиков,
 
Которым «дом родной» — советская столица.
 
И угощенье, и приют,
 
И — по утрам газетки подают!
 
Пускай враждебная лютует заграница.
 
Пусть эмигрантская на нас клевещет моль,
 
Я ей могу сказать с усмешкою: «Изволь,
 
Поганая ты моль, вглядеться в эти лица,
 
Как Пров, Корней, Артем, Савелий да Пахом,
 
Завороженные словесною игрою,
 
Смеются весело, довольные стихом,
 
В котором я тебя, моль каверзная, „крою“.
 
Эй, моль — без родины, без денег, без царя!
 
С десятилетьем… Октября!!»