Повести, очерки, публицистика (Том 3)

- На урман. 
- Мыльникову, кажись. 
- Ну-ка, сбегай. Скажи, утречком штобы. 
С полатей выбирается мальчуган, напяливает полушубок, схватывает шапчонку и хлопает дверью. 
Минут через двадцать, когда Кирибаев только что пробрался к чайному столу, пришел Мыльников. Началась руготня, счет очередей. Выплыл какой-то поляк ("лучше моего живут!") и однолошадный чувашин ("я виноват, что он завести не может?"). Много раз упоминается хана, но кончилось тем, что Мыльников согласился. 
- Кого хоть везти-то? 
- А вон, - указывает нарядчик. 
- Поклажи-то много? 
- С полпуда не будет, - успокаивает Кирибаев. 
- Ну, так завтра на свету приеду. А то ко мне пойдем. Все равно где спать. У меня, поди, лучше будет. Бабы самовар ставили, как пошел. 
"Хуже не будет", - думает Кирибаев. Вылезает из-за стола и начинает одеваться. 
- Все-таки выгадал, - шутил нарядчик. 
- Выгадаешь у вас! Ханой подмочены - не просушить, - огрызается Мыльников. 
Итти недалеко, но тяжело барахтаться в длинном тулупе по незнакомым тропинкам, занесенным снегом. 
Изба у Мыльникова просторная, но тоже холодная. Есть горенка, дверь в которую на зиму заклеена. В углу - кровать с занавеской. По стенам "победительные" картины, еще от времен японской войны. На столике под зеркалом несколько книжек и желтая стопка газет "Барабинская степь". 
"Ловко придумали заголовок. Надо бы прибавить - зимой", - улыбается про себя Кирибаев и берет верхний листок газеты. 
Захлебываясь от восторга, газета сообщает о захвате Перми и победах "нашего талантливого молодого генерала Пепеляева". 
- Хорошо пишут, - говорит Кирибаев. 
- Пишут-то хорошо. Ну, только... 
- Что? 
- Не выходит толком. 
- Как не выходит! Вот Пермь взяли. Вятку возьмут, а там и Москва. 
- Скоро сказка сказывается... Далеко до Москвы-то. Пока до нее доберешься, дома не способишься, - уныло отвечает Мыльников. 
- Что так? 
- Недостатки-то наши. Чего нехватает, - все правительство завиняют. Известно, темный народ. Им все сразу подай. Ситцу вот нет, железа, керосину... 
- Ситцу? Да в Каинске на базаре сколько хочешь. 
- По пятнадцати рублей немного укупишь. Хлеб-от почем? знаете? 
- Какой это ситец! - вмешивается в разговор жена Мыльникова, - Званье одно, а не ситец. Разве такой из России шел?.. 
Старуха мать тоже не остается безучастной. 
- Довоюются, что нагишом ходить будем. Вишь, у нас робятье голопузые ходят. А ведь дом-от у нас не последний! 
- Ну, будет вам! - прикрикнул Мыльников. - Тащи самовар да не путай беседу, не бабское тут рассужденье. 
За чаем длительно жалуется на "сибирскую бабу", которая не знает тканья, как расейская, и балмошит мужика. 
- Как балмошит? 
- Ну, скулит. То ей подай, другого недостача. Невтерпеж станет от бабьего зуда, мужик и заборщит. 
- Бунтовали разве у вас? 
- Нет, бог миловал. Генерал Баранов не допустит. Чуть что - сейчас отряд. 
- У вас были? 
- Только сперва. Постегали которых маленько. Вон в урман недавно сотня ходила - на Биазу. 
"Значит, к своим попаду", - думает Кирибаев и осторожно продолжает расспросы. 
Мельников, однако, насторожился. Отвечает односложно, потом сам начинает расспрашивать: кто? откуда? 
После чая Кирибаев лезет на полати. Фитиль гасится. Кашель и вошь не дают уснуть. Не спит и хозяин "не последнего дома". Ворочается и шипит на жену: 
- Выпустила язык при постороннем человеке. Ситцу ей московского подай! Дура несчастная! 
- Да я... 
- Молчи. Дрыхни! 
Слышны тихие всхлипывания жены. 
Мыльников выходит в сени. Потом возвращается, долго возится в темноте, закручивая папиросу. 
Лезет в печь за угольком. Долго курит. Укладывается в постель и снова ворочается - заснуть не может 
В СТОРОНЕ ОТ ДОРОГИ 
Рано утром выехали. 
Мыльников, растревоженный вчерашними разговорами и разбитый бессонной ночью, угрюмо молчит. 
Буркнул только, усаживаясь в сани: 
- Вози вот тут. За всех пьяниц ответчик! А очередь не моя . 
Кирибаев тоже молчит. Расспрашивать ему теперь не о чем. 
Там - по линии железной дороги и в городах - колчаковщина еще казалась живой. 
Важно разгуливали на станциях щеголеватые люди. Матерно, с вывертами ругались, блевали и скандалили колчаковские каратели. Отчаянно копошился спекулянт. 
Изредка мимо станций пробегала "американка". 
Через широкие зеркальные окна вагонов можно было тогда видеть "новых хозяев" Сибири. 
Неподвижными рачьими глазами глядели окаменелые в своей важности американцы и англичане. Загадочно улыбались японцы. Около хорошо выкрашенной и до последнего бесстыдства разодетой поездной мадамы хорохорился смешным золоченым петушком французский полковник. Хищно уставился какой-то накрахмаленный до пупа делец. 
В городах - "ать! два!" - муштруются "кормные" сибирские парни, одетые в американскую форму. "Держат охрану" пьяные казаки и свирепствуют уездные и губернские генералы и атаманы. Лезут везде, даже в школьное письмо. Хотят "все искоренить" и "ничего не допустить". 
Немногочисленные сибирские рабочие давно сидят по тюрьмам. Приезжие крестьяне стараются скорее кончить свои дела и до вечерних обысков убраться в деревню. Городской обыватель потихоньку скулит. 
Из деревни положение казалось не таким. В каких-нибудь двадцати верстах от города стало видно, что деревня совсем откачнулась. Говорить плохо о власти боятся, но ни в чем уже ей не верят. 
Чуть не единственный разговор здесь: нет товаров и сбыта хлеба, нет заработков. 
Даже "домовитые мужики", вроде Мыльникова, и те потеряли надежду устроить жизнь с помощью иностранных рвачей и своих жуликов, обалделых от пьянства и распутства офицеров. 
Сначала такие "домовитые", как видно, помогали новой власти, хватали деревенских большевиков и чувствовали себя хозяевами в деревне. 
Теперь затихли, прижались и покорно выполняют - "за разных пьяниц" наряды без очереди. 
Остальные крестьяне крепко запуганы карательными отрядами каннского генерала Баранова и подозрительно смотрят на незнакомого городского человека: не подослан ли?