Повести, очерки, публицистика (Том 3)

Сдержать Чалка под гору мне было не по силе. Вмешался отец. Он так осадил, что старый мерин оглянулся: что это? 
Пара поднималась в гору не спеша. Кучер, сидевший на каком-то стуле, пристроенном к ящику, не бултыхался на рытвинах, а мягко покачивался. 
- Кыштымские, видно, - пояснил отец, - вишь, динамит везут. Много у них идет. По медному-то руднику. Не как у нас, привезут раз на два года. 
- Откуда везут? 
- Из города, конечно. 
- Там делают? 
- Это не знаю. Только без нашего города в таком деле не обойдешься. Никому без разрешения горного начальства не дадут, а оно, начальство-то, в городе. 
- А может этот динамит бабахнуть по дороге? 
- Где, поди. Он в фунтовых жестяных коробушках. Каждая войлоком замотана, да еще между рядами войлок, и телега на рессорах. Какой может быть удар? 
Продолжая мысль, отец добавил: 
- Наши вон до чего додумались! В склад в сапогах не допускают. Велят пимы либо плетухи надевать. А так это, для одной видимости, чтоб горной страже дело придумать. Другого боятся. 
Тут вмешалась мама: 
- Будет тебе набивать парнишке голову чем не надо! 
Отец принял совет и с усмешкой спросил меня: 
- Слышал, что мать говорит? Сперва, дескать, подрасти надо, а дальше сам разберешь. 
Это, разумеется, показалось обидным, но передышка кончилась. Приходилось опять поворачивать направо, налево, выглядывать прогалы для объезда, дергать, подхлестывать вожжами и покрикивать. "Но-но! Пошевеливайся!" 
Сказать по правде, все это порядком прискучило, но нельзя было сдавать, если сам выпросил. Проехали еще только одиннадцать верст. Об этом говорил не только верстовой столб, но и "граневая просека". Здесь, в этой части дачи, кончались владения Сысертского округа, начиналась казенная дача. Отец по этому поводу заметил: 
- По другой земле поехали. Тут люди свой хлебушко жуют, не как у вас, все с купли. 
В посессионной даче Сысертских заводов, где я рос, вовсе не было пахотных наделов. Хлеб на корню мне до этого случалось видать лишь в деревне Кашиной, которая когда-то была со своими наделами заверстана в заводскую дачу. Были хлебные поля и по другим деревням, приписанным к заводам, но в тех деревнях мне не приходилось бывать. 
Разговор о своем хлебе растревожил моих родителей, и после недолгого совещания они решили ехать стороной - через Шабры и Пантюши. Мотивировалось это желанием поглядеть нынешние хлеба. Желание было понятно мне, так как давно слышал немало разговоров о "своем хлебе" и об "уставной грамоте". По этой "уставной" будто бы и нашим заводская земля выйдет. Правда, многие после долгих лет тяжбы с заводоуправлением перестали этому верить, но всетаки мечта о своем хлебе была распространенной. Нашли, как водится, и другие доводы, чтобы изменить путь: 
- Дорога помягче. Крюк небольшой, а ехать спокойнее. Егорше передышку дадим, а то он замотался на тракту-то. 
Разумеется, я говорил, что мне вовсе не трудно, что могу ехать по тракту сколько угодно, но втайне желая перемены. 
По проселочной дороге ехать оказалось приятнее и много спокойней. После недавних дождей она была "в самый раз"; уже просохла, но еще не сильно пылила. День, с утра казавшийся хмурым, теперь повернул на ведро. Было даже жарко, но все же чувствовалось, что это осень. 
Чалко по каким-то своим лошадиным соображениям относился к перемене дороги тоже благожелательно. Без всякой погонялки он затрусил рысцой и удивил отца: 
- Смотри-ка ты, разошелся! Эх, Чалко, в руки бы тебя! С хозяином вместе! 
Мама, недолюбливавшая своего отчима, моего милого дедушку, на этот раз заступилась: 
- Старики ведь оба. 
Отец не соглашался: 
- Хоть и старики, да дюжие. Есть с кого спрашивать. У одного руки золотые, у другого ноги не порченые. 
Эта часть пути осталась в памяти как самая приятная. Поля, правда, здесь были не особенно обширны, часто перемежались перелесками, но все же это были хлебные поля, которые мне пришлось видеть по-настоящему в первый раз. Рожь уже везде стояла в суслонах, пшеница и овес убраны наполовину. По случаю большого праздника людей не видно, и это мне кажется лучше. Люди не отвлекают внимания от широкой картины однообразных и в то же время очень разных по освещению полей. Это же, видимо, захватило и взрослых. Долго ехали в полном молчании. Первым заговорил отец: 
- Овсишки небогатые, а все-таки хорошо. Хоть бы вот такое полечко! Веселей бы жить-то! 
Мама согласилась, и беседа у них сразу перешла к уставной грамоте: когда она будет? Пошли слова, которые я не раз слыхал: 
- Нашли ходатая - дворянина! Он по-дворянски и поступает: с общественников деньги берет, а барину служит. 
- Доверились тоже Арсенку! Мужик, дескать, самостоятельный, а есть ли у него на пятак совести? И не скажи! В тот раз мы с Ильюхой еле отбились на сходке, как про арсенкину совесть речь завели. 
Вспоминая это первое впечатление от хлебных полей, разговор родителей о своем "полечке", постоянные толки об уставной грамоте, задумываешься, в чем же все-таки была тут сила. 
Ни отец, ни мать, ни их деды и прадеды сельским хозяйством не занимались, навыков в этом деле не имели. Откуда же у них, как и у большинства заводских рабочих того времени, эта мечта о своем клочке пахотной земли? Принято думать, что здесь действовало желание с помощью этого клочка получить хоть тень независимости от заводоуправления. Может быть, так и было. Но едва ли это было единственным. 
Привыкшие по-деловому оценивать все факты жизни, рабочие видели, разумеется, что в ближайших горнозаводских деревнях при ничтожности наделов никакой независимости не получалось. И если рабочие все-таки продолжали упорно, в течение уже трех десятков лет, добиваться пахотных наделов, то здесь, думается, действовала и другая сила. Та самая, что тянет каждого из нас, независимо от его специальности и привычек, "покопаться" весной в земле и что-нибудь посадить. Как видно, двести лет работы в горе, у печей и прокатных станов не погасили более древние навыки народа-хлебороба, который на всем необъятном просторе нашей страны первым делом заводил свою пашню и умел эту пашню отстоять от любого врага.