Черная акула
— А вот мне не жаль, — буркнул Алексей. — Ни капельки.
— Сивцов покончил с собой, выбросившись из окна, — продолжал особист, пропуская слова Алексея мимо ушей. — Как только узнал, что поезд взорван, так и…
— Какой поезд?
— Что значит «какой»? Состав с самолетами и бронетехникой.
— Да поймите же вы, афера заключалась вовсе не в продаже самолетов и танков. Дело совсем в другом.
— Разбираться в этом предоставьте нам, хорошо? — Особист обстоятельно затянулся и неторопливо стряхнул пепел. — Как я упоминал, подполковник Сивцов выбросился из окна…
— И что теперь?
— Щукин отстранен от должности, — сообщил особист, давя окурок в пепельнице, — в данный момент ведется следствие. Затем состоится судебное разбирательство…
— …и его торжественно препроводят на пенсию, — спокойно, себе под нос, закончил Алексей. — Наверняка еще и персональную дадут.
— Вряд ли. Вы, Алексей Николаевич, пройдете курс психологической реабилитации.
— И тоже буду препровожден на пенсию. Только мне-то персональной не дождаться. Ну да черт с ней. Обычной обойдусь.
— Можете пойти преподавателем. В то же КВВАУЛ, например. У вас же колоссальный опыт летной работы. Алексей невесело усмехнулся:
— Да. И по части выживания тоже.
— Но в этом нет моей вины, верно? Семье полковника Латко назначат соответствующую пенсию. Семье майора Проскурина тоже.
— У Проскурина нет семьи.
— У Валерия Викторовича есть жена и сын. Они в разводе, но мальчишке еще расти и расти, а времена сейчас, сами знаете, не сахар. Кроме того, у майора есть престарелые родители. Им тоже выплатят компенсацию в связи с потерей кормильца. Алексей замолчал, раздумывая.
— А что с тем грузом, который перевозил третий состав?
— Что вы имеете в виду? — непонимающе посмотрел на него особист.
— Третий состав. Тот самый, который я… с которым произошло крушение?
— Вы что-то путаете, Алексей Николаевич, — усмехнулся капитан. — Ни о каком крушении нам ничего не известно.
— Был же третий состав, — начал Алексей, но особист мгновенно перебил его:
— Не было! Был эшелон, перевозивший самолеты и бронетехнику, и был второй, подменный. Ни о каком третьем составе никто ничего не слышал.
— Вертолеты. В пяти вагонах этого третьего состава перевозили вертолеты «КА-50». «Черные акулы», — упрямо повторил Алексей.
— Да бог с вами, Алексей Николаевич! — засмеялся особист. — О чем вы говорите? «Черные акулы» похитить нельзя. Это чрезвычайно редкие машины. Они все на контроле ГУМО‹ГУМО — Главное управление Министерства обороны.›. Алексей все понял. За кражу вертолетов придется отвечать тем, кто якобы непричастен к похищению «МиГов» и танков. Но никому не хочется совать голову в петлю. Пропажу трех «Черных акул» спустят на тормозах, раскрутив дело с самолетами. Они так ничему и не научились.
— М-да… — протянул Алексей угрюмо, с силой сжимая кулаки. — Знаете, что я вам скажу? Гады вы, ребята, вот что. Самые настоящие сволочи. Профессиональные. И дураки. Сволочи и дураки.
— Скажите еще спасибо, что нашлись бесспорные доказательства похищения самолетов и бронетехники, — вдруг понизив голос до шепота, резко сказал особист. — В противном случае те, кто сидит там, — он указал пальцем на потолок, — не поленились бы навесить на вас все смертные грехи. Только благодаря наличию этих доказательств вы сейчас на свободе, а не в КПЗ.
— Ну и ну! — изумленно выдохнул Алексей. — Да вы соображаете, что говорите?
— Соображаю, — жестко отрубил особист, и глаза его из добродушных вдруг сделались острыми и злыми. Совсем как у Сулимо. — В том-то и дело, что соображаю. Вы лучше подумайте сами, не глупый же человек, кому охота расписываться в таком бардаке? Танки десятками воруют, самолеты. Особо секретные вертолеты — и те умудрились украсть. Значит, либо кто-то там, — еще один кивок, — был в курсе и соответственно в доле, либо в армии творится такое, что всю генеральскую верхушку надо снимать к такой-то матери. Гнать от кормушки в три шеи. Тут выход один — искать козла отпущения и дать всем выпустить пар. Хорошо, нашлись доказательства, что виной всему Щукин, Саликов и Сивцов. А если бы их не было? Кого принялись бы топтать? Что, молчишь? Так я сам скажу: тебя. Тебя, Проскурина и Латко. «Прикрыли» бы технику, спешно легализовали бы эту мифическую часть и влепили бы тебе, родной, лет пятнадцать. А скорее всего «вышку». Благо Проскурин и Латко уже на том свете. Неужели ты думаешь, что там стали бы докапываться до истины? Подставили бы тебя как козлика, и все шито-крыто. — Особист достал вторую сигарету, закурил и уже нормальным голосом добавил: — Так что, капитан, сиди и не рыпайся. Молчи себе в тряпочку, интервью не давай и вообще будь тише воды ниже травы. Это мой тебе дружеский совет, раз уж ты родился в рубашке и уцелел во всей этой катавасии. Забудь об этих вертолетах и отдыхай себе в санатории. А в битвы динозавров не лезь — затопчут.
— Твою мать… — только и смог выдохнуть Алексей. Он уже понял, что особист прав. Так оно, наверное, и было бы. Но когда тот вытащил правду из дерьма, корявую, уродливо-жуткую, воняющую, непристойную, ему стало страшно. Настолько страшно, что даже волосы на голове зашевелились. На мгновение показалось, будто его окунули в выгребную яму, подтолкнули к пропасти и дали заглянуть в черную бездонную пустоту. А он уже падал и падает. Все тридцать семь лет своей жизни. И будет падать до самой смерти, если только вдруг что-нибудь кардинально не переменится. Но это вряд ли. А вместе с ним падают остальные. Этот особист, прохожие на улице, солдаты, продавцы, рабочие — все. Дружно. Они поймут, насколько глубока пропасть, когда долетят до дна и грохнутся в смрадное болото. Но произойдет это в самом конце пути. С последним вздохом.
— Я пошел. — Алексей поднялся. — Все. Устал. Спасибо за совет.
— Не за что. — Вопреки ожиданиям, особист не стал хватать его за руки, останавливать, кричать. Нет. Он лишь принялся складывать бумаги, лежащие на столе. И только когда Алексей взялся за ручку двери, сказал: — Я понимаю, капитан. Я все понимаю. И чтобы тебе было легче молчать, запомни: ты обязан держать всю информацию, касающуюся этого дела, в строжайшей тайне в интересах следствия. Соответствующую бумагу подпишешь завтра. И не делай глупостей. Не стоит. Алексей замер на секунду, хотел что-то сказать в ответ, но не сказал. Резко дернул дверь и вышел. А особист отложил бумаги, взял из пепельницы недокуренную сигарету, затянулся глубоко и уставился в стену пустым, отрешенным взглядом, словно смотрел в будущее. Он сидел и курил, на пухлых губах застыла странная, чуть различимая улыбка, и крохи пепла, как осенние листья, срывались с сигареты и падали на стол. Он просто сидел, курил и улыбался.