Рефлексия

Вниз смотреть не хотелось.
Комната маленькая узкая: диван, буфет, считай, середины и нет — еле-еле нашлось место для стола. Вот-вот, именно на стол-то смотреть и не хотелось. Знала — почему. Не хотела вот так, сразу, столкнуться с собственной виной, едва успев появиться на свет. Еще неизвестно, как вина подействует на нее, неокрепшую. Может и покалечить. То, что вина безмерно велика, она тоже знала. Знание появилось, если не с ней, то вместе со зрением. Она понаблюдала чуть-чуть за переливами облаков с той стороны окна, чуть-чуть за мухами на потолке рядом с нею; медлить больше не имело смысла. Время идет. Вздохнула и обратилась к столу. Она ожидала увидеть то, что увидела: двое мужчин склонили головы на скрещенные руки. У одного волосы темные длинные и распадаются на пробор, у другого — светлые короткие. Клеенка на столе грязная, вся в пятнах.
Изображение поплыло, словно глаза заволокло слезами. Но слез не могло быть, им неоткуда взяться. Да, вина тяжела, неизвестно, хватит ли сил искупить. Почему только сейчас та, которая сверху, ощутила тяжесть? Ведь разумнее вину того, другого, считать более весомой. Там внизу разумнее, а здесь? Она вздохнула еще и еще, посмотрела на черную голову. Новенькое зрение не сразу различило темный круг под головой, слишком много пятен на столе, и когда до нее окончательно дошло (тут включилось обоняние, кровь пахнет тяжело и тревожно): вот, лежит в крови голова, что еще четверть часа назад принадлежала ей (или она ей принадлежала?), она испытала такое отчаяние, такую страшную боль, что нечто подобное болевому шоку милосердно отключило одну за другой все связи с отстающим миром: обоняние, зрение. Она уснула.