Многоликость

- До завтра ждать рискованно. Взгляд Стеня стал сверляще острым, врач понял его по-своему, сжался, забормотал: 
- Моя группа крови тоже не подходит... 
- Ладно, идите в манипуляционную. Готовьтесь к переливанию. 
- Но донор... - Будет. У меня - нулевая. 
XIII 
Золотисто-черная мушка поднялась из камышовых зарослей. Уходящие лучи солнца, уже не страшные ей, играли радугой на крыльях. Мушка летела, вся исполненная ликующей радостью - так можно было бы на человеческом языке выразить это ощущение, - радостью и значительностью того, что ей предстоит совершить. Она несла в себе умноженную в личинках саму себя. В этом заключался смысл ее бытия. Предвкушение материнского блаженства удесятеряло ее силы, и она зорко рассматривала мир, разбитый на десятки осколков, своими фасетчатыми глазами, а обоняние и чувствительные к звукам волоски наполняли его знакомым ей содержанием. Вот они принесли сигнал, и она изменила направление полета. Вскоре цель уже четко отразилась и в глазах - приятно пахнущая, желанная, благодаря которой можно совершить великое блаженное таинство продолжения рода. 
Чуть вздрогнуло красивое брюшко, словно одетое в фольгу, на голове задвигались челюсти - два острых стилета, способные неслышно проткнуть кожу и подготовить для личинок пристанище. 
Мушка сужала круги, присматриваясь к цели. Она с рождения знала свою легкую уязвимость и готова была при малейшем движении цели изменить полет, унестись подальше и продолжать поиск - вечный поиск ради детей своих. Но цель была неподвижна, доступна - и мушка, будто легкая фея, опустилась на нее. Она еще не успела двинуть челюстями, как все вокруг нее изменилось: небо расчертилось белыми квадратами, дуновение ветра погасло, а главное изменился запах. Теперь он удушал. Мушка мгновенно взлетела, спасая не столько себя, сколько личинок, но больно ткнулась в сетку белых квадратов, расчертивших небо. Затем что-то больно сдавило ее, и мир опять поменялся, стал неузнаваемым. 
В этом новом мире были и другие мушки. Они изо всех сил бились о стеклянные стенки сосуда, пытаясь выбраться из неведомо кем уготованной твердой и блестящей западни. 
Мучения мушки только начинались. Еще не раз ей сдавливали бока, ломая крылья. Потом к брюшку прикоснулось что-то острое и холодное, а в следующий миг вся она изогнулась от невыносимой боли, разрывающей внутренности. 
- Осторожнее, Иван Корнеевич, она должна оставаться живой до тех пор, пока не извлечем личинки и не выдавим околоплодную жидкость 
- Постарайтесь, ребятки, у меня пока экземпляров немного, а личинки и жидкость нужны срочно. От этого зависит жизнь нескольких людей, - говорил профессор Стень энтомологам, массируя по китайской гимнастике виски, лоб, веки, затылок. Последнюю неделю он спал меньше трех часов в сутки. Даже его мощный тренированный организм не выдерживал таких нагрузок и находился на грани нервного истощения. Владимир Игнатьевич знал, что это не пройдет бесследно, что потерянное в эти дни здоровье ничем не восполнишь. Раньше он бы, пожалуй, дал себе передышку. Раньше. Но теперь он и сам толком не понимал, что с ним приключилось, почему он не может остановиться, почему, как только проваливается в сон, перед ним встает лысый человек в белом больничном одеянии, с белым, как гипсовая маска, добрым и грустным лицом, и даже во сне начинает щемить сердце: почему жизнь этого человека стала теперь по значимости чуть ли не вровень с бесконечной важностью собственной жизни... 
- Поразительно красивая расцветка у этой мутантки. Как брюшко разрисовано, не пожалела красок природа! Не забыли описать? А то ведь их скоро и вовсе не останется. 
- Отловишь еще. 
- Ишь ты, оптимист! Как говорили древние римляне, "Орлюк не ловит мух". А если серьезно, то на пруду их уже всех выморили дихлофосом, а в лаборатории еще не научились как следует разводить. 
- Научитесь. Для чего-то существует институт ваш? Жизнь этого вида придется поддерживать до тех пор, пока химики не научатся in vitro синтезировать ферменты, которые мушка продуцирует. 
- До этого еще далековато. 
- Значит, не будет безработицы в ведомстве вашем. Как хотели, да позабыли сказать те же древние: "Орлюк разводит мух". 
...Мушка изогнулась еще раз, когда игла шприца оторвала личинки и втянула их, и неподвижно повисла в зажимах, похожая на комочек грязной ваты. И лишь в одном месте еще сохранилась крупица золотистого блеска. 
...Из благодатных райских кущ вылетела мушка и понеслась на Евгения Максимовича. Он попытался уклониться, но мушка приближалась. Ее жужжание переходило в гул мотора, хотелось заткнуть уши и упасть лицом вниз, зарыться в траву, не видеть того, что неминуемо должно произойти. 
И тогда из зарослей поднялся уже знакомый великан, взмахнул рукой и поймал жужжащее насекомое. Изменилось жужжание, стало добрым и жалобным: "Отпусти меня, молодец. Исполню что пожелаешь..." 
"Это из сказки!" - вспомнил Евгений Максимович. Он каким- то чудом проник в планы насекомого и закричал: "Не отпускай ее, а то..." 
Кулак великана все сжимался, и тогда мушка закричала, но крик ее теперь доносился откуда-то из ушей, из ноздрей великана, он шел из его волос, из его кожи: "Отпусти, я твоя мать, я - это ты, ты - моя личинка..." 
"Не отпускай!" - снова предупредил великана Евгений Максимович. 
Великан успокаивающе улыбнулся и подмигнул ему,   совсем как Владимир Игнатьевич, и 'крепче сжал кулак. 
Он зашагал, через кусты, и там, где он проходил, поднимались его близнецы-великаны и шли следом. 
Евгений Максимович тоже хотел бежать за ними, но не мог оторвать ног от земли. А великаны уходили все дальше, прямиком в синее небо, и до Евгения Максимовича уже едва доносился жалобный крик: "Отпустите, я ваша мать, а вы - мои родные детки, мои личинки..." Там, где проходили великаны, вспыхивали новые звезды, безопасные и уютные, как плафоны. Вот одна зажглась ярче других, и Евгений Максимович поневоле открыл глаза. 
Низко над ним наклонилось огромное лицо. Серые большущие глазищи блестели, как два перевернутых круглых пруда. 
- Проснулись? Могу обрадовать вас. Второй день, как вводят стимулятор вам, а гемоглобин уже поднялся в полтора раза. Чувствуете, что одышка стала меньше? И во сне дышите ровнее.