Призрак и сабля

– И ведь предупреждал же лесной хозяин: что имеешь, потеряешь – прежде чем новое обретешь… А я еще, возьми и брякни ему, сдуру, что ничего, мол, не боюсь, потому, как терять мне нечего… Вот и договорился… Теперь-то уже действительно нечего.
– Опять спешишь со словами, хозяин… – проворчал недовольный мужской басок. – Неужто так и не поумнеешь никогда?
– Кто здесь? – вскинулся Тарас, изумленно озираясь по пустой светлице. – Или мне чудится?
– Домовой я, ваш… – степенно ответил невидимый собеседник. – За добром Куниц глядеть приставленный.
– А чего только теперь голос подал? – удивился Тарас. – Замечать, мне тебя и в прежние времена иной раз случалось, мельком, – но отозвался впервые.
– Раньше тебя, хозяин, и без меня было кому уму-разуму учить… – вздохнул домовой. – А теперь, видно, самому придется… И не меня ты видел. Это суседко со своей кикиморой больше по дому шныряют. Бездельники…
– Сам такой… – тут же отозвался откуда-то из-за печки скрипучий женский голосок, бросаясь, похоже, в привычную перепалку. – За скотиной и по двору мой муженек глядит; я – и по дому прибираюсь, и птичник чищу, и кушать готовлю. А он только жрет в три пуза и будто бы за хатой присматривает. Можно подумать, если отвернется, так и стены разъедутся, и кровля обрушится. Да этот дом еще всех нас перестоит!
– Э, да вас тут целая куча обитает? – еще пуще удивился парень и прибавил неожиданно зло. – Ну, и куда ж вы, тля запечная, глядели, когда бабушка умирала? Меня в доме не было, а вы-то, почему не помогли своей хозяйке? Почему не сберегли? Вот похороню бабушку, так прежде чем на Запорожье уехать – сожгу эту лачугу вместе со всеми вами! – пригрозил и самому себе удивился. Что-то, в последнее время, слишком часто стал других огнем пугать…
– Не серчай, хозяин. Старая ведунья сама так решила… – сочувственно прошелестел женский голосок. – И не нам противиться ее воле. Видно – срок Аглаи Лукинишне из Яви уходить пришел…
– Пришел, ушел… – сердито оборвал бормотание кикиморы Куница, не слишком и прислушиваясь к ее словам. – Молочко из блюдца хлебать, на дармовщину, все берегини в два рта горазды, а как помощь от вас понадобилась – сразу овечками заблеяли. Чего проще, на мертвую свалить?.. Чай, отрицать не станет!..
– Да погоди ты браниться, хозяин… – еще один мужской голос вторил женскому тенорку, доносясь из-под лежанки. – Это только реки всегда текут с горы да в море, и дождевые капли – сверху вниз падают, а в мире людей, многое не по нашему хотению деется.
– Вместо того, чтоб умничать, вовремя б водицы холодной испить подали. Может, и пожила б еще бабушка.
– Дык, объясняю тебе неразумному, – в женском голосе прорезались едва заметные сварливые нотки. – Это ж не просто еще одна старуха преставилась, а Ведунья из Яви ушла… Сама, по своему хотению! Значит, так надо! Может, место освободить решила? И не нам ее удерживать…
– Ну-ну… – Тарас до сих пор совершенно ничего не понимал и начинал сердиться по-настоящему. – И для кого ж это моя бабушка так старалась, что умереть поторопилась? Уж не о тебе ли разговор?
– Умолкни, кикимора бестолковая! – цыкнул на жену суседко. – Видишь: молодой хозяин в растерянности чувств пребывает. Намеками да недомолвками тут не обойтись. А все как следует растолковать надобно.
– Чего ж Аглая сама ему не объяснила? – резонно заметила домовиха, не собираясь уступать мужу.
– Может, не успела?
– Вот ведь свела судьба с недоумком! – взвизгнула раздраженно кикимора. – По всему видать, что у тебя голова только для ношения шапки и предназначена! Не успела… – передразнила мужа. – Это ж Ведунья, чурбан ты стоеросовый! Она – никогда и ничего зря не делала. Может, её внучёк еще в полную силу не вошел, а может – от чего другого уберечь сопляка хотела?..
– Гм… Сама вопросы ставит, сама и объясняет… – брат домового обескуражено засопел и перестал спорить. Зная по многолетнему опыту, что в том нет никакого смысла, и последнее слово все равно за женой останется.
Зато теперь окончательно взъярился Куница.
– Значит так, нежить домовая, – слушай, что говорить стану! Уж я не знаю: кто там и от чего меня – сопляка берег, но если вы, сейчас же, всё как есть, не расскажете – то пожалеете! Во-первых, схожу за отцом Василием, пусть он тут зальет каждую щель свяченой водой. А во-вторых, во-вторых… – Тарас призадумался, чем бы еще постращать нежить, не менее грозным. – Ага! – огоньки пожара вновь заплясали у него перед глазами. – Клянусь могилой отца: сожгу хату дотла, и угольки пересею! Это понятно?!
– Не надо попа звать, хозяин, – просительно пробасил домовой. – Зачем сор с избы выносить? Договоримся… Чай, не чужие мы друг другу? А ну, нишкни! – прикрикнул на, заворчавшую было, кикимору, и прибавил, обращаясь к суседко. – Братан, урезонь свою бабу. Хозяин, на то и хозяин, чтобы все согласно с его волей исполнялось! Раз интересуется – значит, отвечать надлежит. Может, старая ведунья как раз и хотела, чтоб внук у нас обо всем выспросил? Не сумлевайся, новый хозяин, все честь по чести растолкуем. Ничего не утаим… Вот только, не прогневись, я сперва небольшое наставление тебе дам. Можно?
– Валяй… – пожал плечами Тарас и едко прибавил. – Насколько я помню, сам меня уму-разуму учить вызвался.
Домой так громко вздохнул, что мог устыдить кого угодно, но расстроенный внезапной смертью бабушки и не на шутку рассерженный парень уже ни на что не обращал внимания.
– Ну, я жду!
– Молод ты еще и от того горяч больно, поэтому на первый раз прощаю, – многозначительно пробасил домовой. – Но, заруби себе, казак, на носу крепко-накрепко: никогда, даже в шутку, не смей грозиться, что собственный дом сожжешь! Пустое дело и совсем негодящее… И уж тем более, не тревожь при этом прах отца. В особенности, если зеленого понятия не имеешь, где тот похоронен, и похоронен ли вообще. Уразумел?
– Твоя правда – погорячился малость, – вынужден был признать справедливость упрека домового Куница. – Но, только в том, что касаемо поджога, а священнослужителя мне все равно позвать придется. Бабушку отпевать надо… Вот заболтали… – парень взглянул на покойницу и тяжело вздохнул. – Как живая лежит… Кажется, уснула только крепко. Не вериться даже, что нет ее больше… – и продолжил, излишней деловитостью тона, унимая вдруг закипевшие в глазах слезы. – Дни теперь жаркие стоят, долго тело покойницы в доме держать нельзя. Так что, быстренько рассказывайте, кто и какую тайну от меня утаить хотел? И – пойду похоронами заниматься.
Но, как оно обычно в жизни бывает, поговорить не удалось. Перед порогом дома кто-то громко откашлялся и требовательно постучал в дверной косяк. А потом с подворья спросили.
– Я сильно интересуюсь, хозяева, есть хоть кто-то дома? Или вы, таки, все уже ушли куда-то?
Услыхав этот чуть картавый и словно надтреснутый голос, молодой Куница вдруг покраснел и повел глазами по комнате, словно выискивая место, где бы можно было на время запрятаться.
Так своеобразно в Михайловке разговаривал только здешний корчмарь Ицхак. Он же – отец Ребекки! А если вспомнить о том, что девушка убежала из лесу, в чем мать родила, то о предмете предстоящего разговора было не слишком сложно догадаться. Даже, учитывая то, что Ицхак был человеком тщедушным и – не столько по убеждению, сколько из-за телесной немощи – довольно смирным. Но, в связи с неожиданной кончиной бабушки и всей этой, окружавшей ее и дом Куниц, таинственностью, приход шинкаря оказался столь некстати, что парень не удержался от крепкого словца. Чего раньше никогда не позволял себе из уважения к домашнему очагу и висящим на стенах иконам. Выругался, покосился на покойницу и перекрестился.
– После договорим, – прошептал нежити и, спеша опередить незваного гостя, выскочил во двор.
– Доброго здравия, дядька Ицхак! – произнес печальным голосом, кланяясь не то чтоб низко, но со всем уважением. – Знаю, что виноват я перед вами и Ривкой, но давайте обсудим это как-нибудь в другой раз. Право слово, не до этого мне сейчас…