Тевье-молочник
– Тише, Голда, не сердись! - говорю я, ног не чуя под собой от радости. Не кричи, душа моя, нас поздравить можно!
– Поздравить? С чем бы это? - отвечает она. - Проморгал бурую корову, продал ее Лейзер-Волфу?
– Хуже того, - говорю.
– Выменял на другую? Обманул Лейзер-Волфа? Некому его беднягу пожалеть...
– Еще хуже!
– Да говори же, - кричит она, - по-человечески! Смотри, пожалуйста, слова из него не вытянешь!
– Поздравляю тебя, Голда! - говорю я снова. - Поздравим друг друга! Наша Цейтл просватана!
– Коли так, - отвечает она, - значит, тебе не на шутку в голову ударило! Говоришь что-то непутевое. Выпил ты, видно, здорово!
– По рюмочке, - говорю, - мы, действительно, с Лейзер-Волфом пропустили да по стаканчику пунша выпили, но я еще в своем уме. Да будет тебе известно, Голда-братец, что наша Цейтл - в добрый час - просватана за него, за Лейзер-Волфа то есть.
И рассказал ей всю историю от начала до конца, как, и что, и почему, и о чем мы с ним говорили, не упустив ни одной мелочи.
– Знаешь, Тевье, - говорит жена, - а ведь право же, чуяло мое сердце, - да поможет мне так господь бог! - чуяло оно, что Лейзер-Волф звал тебя неспроста! Но я боялась и думать об этом, а вдруг окажется, что все это - мыльный пузырь. Благодарю тебя господи, спасибо тебе отец милосердый! Пусть же это и в самом деле будет в добрый час! Пусть она состарится с ним в богатстве и чести, потому что покойная жена Лейзер-Волфа, Фруме-Сора - царство ей небесное! - как будто не так уж счастливо жила с ним. Она - не к ночи будь помянута! - была женщина въедливая, да простит она мне, не умела ладить ни с кем, совсем не то, что наша Цейтл. Благодарю, благодарю тебя господи! Ну, Тевье! Что я тебе говорила, умник мой! Надо ли горевать человеку? Уж ежели что суждено, так оно само в дом приходит.
– Что и говорить! - отвечаю я. - Ведь есть такой стих...
– Что толку в твоих стихах? - говорит она. - Надо к свадьбе готовиться. Прежде всего надо составить для Лейзер-Волфа список, что нашей Цейтл требуется к свадьбе. Ведь у нее ни лоскута белья, ни чулок даже нет. Затем -платья: одно шелковое к венцу, одно шерстяное на лето, другое - на зиму, и еще пару платьев бумажных, и нижних юбок, и шуб, - говорит, - хочу, чтоб у нее было две: кошачий бурнус для будней и другая шуба - лисья - для субботы; затем - сапожки на каблучках, корсет, перчатки, носовые платки, зонтик и всякие прочие вещи, которые нужны девушке по нынешним временам...
– Откуда, - говорю я, - Голда-сердце, ты знаешь обо всех этих финтифлюшках?
– Что ж, - говорит, - я среди людей не бывала? Или, думаешь, я у нас, в Касриловке, не видала, как люди одеваются? Ты дай мне, уж я с ним столкуюсь. Лейзер-Волф, слава богу, человек богатый, он, надо думать, и сам не захочет людям на язык попасть. Ежели есть свинину, то пусть по бороде течет! [7]
Словом, проговорили мы эдак до самого рассвета.
– Собери-ка, - говорю, - жена, сыр и масло, надо, пока суд да дело, в Бойберик съездить. Все это, конечно, очень хорошо, но дело запускать тоже не следует. Как там сказано: "Душа божья, да спина-то барская", что означает: "И о деле помнить надо!"
И ранехонько, чуть свет, я запряг лошадку и отправился в Бойберик. Приехал на рынок - ага! Существуют разве секреты у нашего брата? Все уже известно, со всех сторон меня поздравляют:
– Дай бог счастья, реб Тевье! Когда, с божьей помощью, свадьба?
– Спасибо! - отвечаю. - И вам того же. Выходит по поговорке: отец родиться не успел, а сын уже на крыше вырос...
– Глупости! - кричат они. - Ничего вам, реб Тевье, не поможет! Выпивку придется поставить. Не сглазить бы, такое счастье! Прямо - золотое дно!
– Ну, - говорю я, - это еще бабушка надвое ворожила: золото может утечь, а дно останется... - Однако от компании отставать не приходится, - нельзя же свиньей быть! Вот справлюсь только со своими егупецкими покупателями, тогда и выпивка будет и закуска... Живи - не горюй! Как сказано: "Радуйся и веселися!" - гуляй, голытьба!..
Словом, справился я со своей торговлей быстро, как всегда, выпил с братвой по рюмочке, пожелали мы друг другу всего хорошего, как полагается, затем я уселся в тележку и покатил домой - живо, весело, под хмельком.
Еду лесом, время летнее, солнышко хоть и припекает, но с обеих сторон тень от деревьев, сосной пахнет - благодать! Растянулся я барином на возу, вожжи отпустил, дал своему коняге волю: шагай, мол, будь ласков, сам небось дорогу знаешь... И распелся во весь голос, заливаюсь. На душе эдак празднично, и на память приходят напевы покаянных молитв. Гляжу ввысь, в небо, а мысли мои здесь, на земле.
"Небеса, - вспоминаю я слова молитвы, - небеса - чертог божий", "а землю" - а землю, он отдал "детям Адама", то есть сынам человеческим, - пусть, мол, бьются головой о стенку, дерутся, словно кошки, от "великой роскоши" из-за почестей и старшинства... "Не мертвым славить бога": черта с два понимают они, как надо благодарить его за ниспосылаемые им милости... "А мы..." Но мы, бедняги, чуть выпадет на нашу долю хоть один сносный день, благодарим и славим господа и говорим: "Возлюбил", - люблю тебя, господи, за то, что внемлешь голосу и молитве моей, за то, что обращаешь ко мне ухо твое, когда окружают меня со всех сторон нищета и горести, беды и напасти: то корова средь бела дня падет, то принесет нелегкая родственничка недотепу, вроде Менахем-Мендла из Егупца, который заберет у тебя последний грош, а ты, не дав себе времени подумать, решаешь, что все уже кончено, что весь мир рушится, что "все люди лживы", что нет правды на земле... Но что же делает бог? Внушает Лейзер-Волфу мысль взять за себя мою Цейтл, как есть, без приданого... Дважды буду славить тебя, господи, за то, что ты обратил око свое к Тевье, пришел мне на помощь, судил мне радость от дитяти моего... Приеду к ней в гости, увижу ее хозяйкой... шкафы ломятся от белья, кладовые полны банок с гусиным салом и вареньем, во дворе не пройти от кур, гусей и уток...
Вдруг пустился мой коняга куда-то под гору, и, прежде чем я успел поднять голову и сообразить, где нахожусь, я оказался на земле вместе со всеми порожними горшками и крынками, а воз на мне. Кое-как с трудом выкарабкался, встал разбитый, искалеченный и всю свою злость сорвал на коняге:
– Чтоб ты провалился! Кто тебя просил, растяпа эдакий, показывать, что ты мастак под гору бегать? Ведь ты мне чуть бед не натворил, дьявол эдакий!
Задал я ему, сколько влезло. Мой молодец, видно, и сам понял, что сильно набедокурил, стоит, понурив голову, как корова над подойником.
– Прах тебя побери! - говорю я, подымаю воз, собираю посуду и - "пошел к праотцам" - поехали дальше. - Нехорошая примета, - говорю я про себя, - не случилось ли какой-нибудь беды дома?
Так и есть. Отъезжаю еще версты две, уже и дом недалеко, вижу по дороге движется мне навстречу женская фигура. Подъезжаю ближе, вглядываюсь: Цейтл! Не знаю почему, но сердце у меня екнуло, когда я ее увидев. Спрыгнул с воза.
– Цейтл, это ты? Что ты тут делаешь? А она с плачем бросается мне на шею.
– Бог с тобой, - говорю, - доченька, чего ты плачешь?
– Ах, - отвечает она. - Отец, отец! И обливается слезами. В глазах у меня потемнело, сердце защемило.
– Что с тобой, дочь моя, скажи, что случилось? - говорю я и обнимаю ее, ласкаю, целую.
А она:
– Отец, дорогой, сердечный ты мой! Раз в три дня кусок хлеба есть буду... Пожалей меня, пожалей мою молодость! - И снова обливается слезами, слова вымолвить не может.
"Горе мне великое! - думаю я. - Уж я догадываюсь, в чем дело. Понесла меня нелегкая в Бойберик!"
– Зачем же плакать? - говорю я и глажу ее по голове. - Глупенькая, зачем же плакать? Ну что ж поделаешь, - нет так нет, никто тебе насильно ничего не навязывает. Мы хотели тебе же лучше сделать. А если тебе не по сердцу, - что ж поделаешь? Не суждено, видать...