Желтый Кром

— Разве будет еще одна война? — спросила пожилая дама, которой он предсказал этот конец. 
— Очень скоро, — ответил мистер Скоуган со спокойной уверенностью. 
Пожилую даму сменила девушка в белом муслиновом платье, украшенном розовыми лентами. На ней была шляпа с широкими полями, так что Дэнис не мог видеть ее лица. Но, судя по фигуре и округлости обнаженных рук, она была молода и недурна собой. Мистер Скоуган посмотрел на ее ладонь, потом шепотом сказал: 
—Вы все еще невинны! 
Молодая особа смущенно хихикнула и воскликнула: 
— О Боже! 
—Но вы не долго такой останетесь, — добавил мистер Скоуган замогильным голосом. Молодая особа снова хихикнула. — Рок, который определяет малое в не меньшей степени, чем великое, открыл мне это в линиях вашей руки. — Мистер Скоуган взял лупу и снова принялся рассматривать белую ладонь. — Интересно, — сказал он про себя, — очень интересно. Ясно как день. — И умолк. 
—Что ясно? — спросила девушка. 
—Мне не следует говорить вам это. — Мистер Скоуган покачал головой. Медные серьги, которые он прикрепил к своим ушам, тихонько звякнули. 
—Ну пожалуйста, пожалуйста! — попросила она. 
Колдунья, казалось, пропустила ее слова мимо ушей. 
—А вот что дальше, не совсем ясно. Судьба не говорит о том, ждет ли вас впереди замужество и будет ли у вас четверо детей или вы попытаетесь сниматься в кино и у вас не будет ни одного ребенка. Конкретно указан только один этот довольно важный эпизод. 
—Какой? Какой? Ну, расскажите мне! 
Фигура в белом муслине нетерпеливо склонилась к мистеру Скоугану. Тот вздохнул. 
—Ну что ж, — сказал он, — если вы настаиваете, пусть так. Но если случится что-то неожиданное, вините только свое любопытство. Итак, слушайте. — Он поднял острый, с ногтем, похожим на коготь, указательный палец. — Вот что говорит судьба. В следующее воскресенье, в шесть часов вечера, вы будете сидеть на втором перелазе той тропинки, что ведет от церкви к нижней дороге. В этот момент там появится человек, мужчина. — Мистер Скоуган снова посмотрел на ее руку, словно для того, чтобы освежить в памяти детали этой сцены. — Мужчина, — повторил он, — невысокого роста, с острым носом, нельзя сказать, чтобы красивый, и не совсем молодой, но интересный. — Это слово он произнес медленно и с присвистом. — Он спросит вас: «Не можете ли вы показать мне дорогу в рай?» И вы ответите: «Да, могу» — и пойдете с ним к ореховой рощице. 
Он замолчал. 
— Это действительно правда? — спросил белый муслин. 
Колдунья только пожала плечами. 
—Я просто говорю вам, что прочитала в линиях вашей руки. С вас шесть пенсов. Да, сдача у меня найдется. Спасибо. До свидания. 
Дэнис спрыгнул со скамейки. Кое-как привязанный к шесту, вяло повис британский флажок в безветренном воздухе. «Если бы я так умел», — подумал он, относя скамейку назад к чайной палатке. 
За длинным столом, наливая из чайника чай в толстые белые чашки, сидела Анна. Перед ней на столе лежала аккуратная стопка отпечатанных листков. Дэнис взял один и посмотрел на него с нежностью. Это были его стихи. Их отпечатали в пятистах экземплярах, и листки четвертного формата выглядели очень приятно. 
— Много продали? — спросил он небрежно. 
Анна недовольно склонила голову набок. 
—К сожалению, пока только три. Но я даю экземпляр бесплатно каждому, кто выпьет чаю больше, чем на шиллинг. Так что в любом случае тираж расходится. 
Дэнис не ответил, но медленно пошел из палатки. Он смотрел на лист, который держал в руках, и на ходу, смакуя, читал про себя напечатанные на нем строчки: 
Качели, карусели, гири, 
Азартный треск в стрелковом тире, 
Американских горок визг, 
Летящий мимо цели диск, 
С пыхтящей трубкой «тетка Салли», — 
Вы тоже кольца здесь бросали? 
Кто это праздником назвал? 
Чья маска каждый карнавал 
Картонным носом непомерным 
Тянулась к розам парфюмерным 
Венецианских круглых щек? 
Без маски кто б смеяться смог 
Так вольно, как теперь смеется! — 
Когда слона-канатоходца 
Свирепый Гальба выводил, 
По проволоке зверь ходил, 
А в цирке бой гремел кровавый, 
Иным казавшийся забавой: 
Герои насмерть здесь дрались, 
И чернь кричала: «Веселись, 
Рабы империи бесправной, 
Где жизнь мрачней тюрьмы бесславной!» 
Прославим праздник! Кто из вас 
За жизнь свою хотя бы раз 
Отведал подлинной свободы? 
Кроваво-красные разводы 
На русском расцвели снегу, 
Совсем как розы на лугу, 
Сквозь лед и стужу прорастая, 
И лепестки летели, тая, 
Нетронутый окрасив снег. 
И умирали... Человек 
Разбил отжившие оковы, 
Порядок смел средневековый, 
Обычай, веру и закон 
Преобразил, очистил он: 
Растаял паром на морозе 
Порок, и снег, подобно розе, 
Кровавым запылал огнем. — 
Прославим праздник! Петь начнем 
Под древом подлинной свободы! 
В тени волшебной хороводы 
Всю ночь води, Картонный Нос, 
И песни пой, смеясь до слез! 
«Свободны, счастливы...» 
Но эхо 
Доносит только отзвук смеха, 
«Свободны, счастливы...» Увы, 
Невесело смеетесь вы 
На вашей ярмарке... «Свободны!» 
Смешок фальшивый, безысходный, 
С веселым распростился днем. — 
Прославим праздник, петь начнем! [33] 
Он аккуратно сложил листок и положил его в карман. У этой вещи были свои достоинства. Решительно были. Но как неприятно пахнет толпа! Он закурил папиросу. Коровы пахнут лучше. Через калитку в стене парка он прошел в сад. Там центром шума и суматохи был бассейн. 
— Второй заплыв в соревнованиях девушек! 
Это был мягкий голос Генри Уимбуша. Его окружала толпа крепких и гладких, похожих на тюленей фигур в черных купальных костюмах. Серый котелок Уимбуша — аккуратный, круглый и неподвижный в центре движущегося моря — был островком аристократической невозмутимости. 
Держа на расстоянии одного-двух дюймов от глаз свое пенсне в черепаховой оправе, он громко читал имена в списке. 
—Мисс Долли Майлз, мисс Ребекка Баллистер, мисс Дорис Гейбелл!.. 
Пятеро молодых особ выстроились в ряд на краю бассейна. Со своих почетных мест на другой его стороне старый лорд Молейн и мистер Калламей смотрели на них с живым интересом. Генри Уимбуш поднял руку. Воцарилась напряженная тишина. 
—Когда я скажу «Марш!» — прыгайте. Марш! — скомандовал он. Почти одновременно все оказались в воде, подняв фонтаны брызг. 
Дэнис пробивался через толпу зрителей. Вдруг кто-то дернул его за рукав. Он взглянул вниз. Это была старая миссис Бадж. 
— Очень рада снова вас видеть, мистер Стоун, — сказала она своим сиплым низким голосом. Она дышала несколько прерывисто, как старая астматичная болонка. Это именно миссис Бадж, прочитав в «Дейли миррор» о том, что правительству нужны персиковые косточки, — зачем они были ему нужны, она так никогда и не узнала,— сделала собирание персиковых косточек своей «работой на войну». В ее фруктовом саду росло тридцать шесть персиковых деревьев, а в четырех ее теплицах они плодоносили и зимой, так что она имела возможность есть персики практически круглый год. В 1916 году она съела 4200 персиков и послала косточки правительству. В 1917 году военные власти призвали в армию трех ее садовников, и вследствие этого, а также по причине плохого для фруктовых деревьев года, в критический период, когда и решались судьбы нации, она сумела съесть лишь 2900 персиков. В 1918 году она добилась больших успехов, ибо между первым января и днем заключения перемирия съела 3300 персиков. После перемирия миссис Бадж позволила себе несколько расслабиться: теперь она съедала не более двух-трех персиков в день. Она жаловалась на то, что ее здоровье понесло ущерб, но понесло ущерб во имя правого дела.