На хуторе (рассказы)
- Ты нынче чем займешься? - спрашивает поутру мой хозяин.
- Пойду попроведаю...
- Ну давай...
Отзавтракали. И пошел я по хутору бродить. Он нынче просторный, хотя и не больно людный. Но как в далекие годы протянулся и раскрылатился от донского берега, от лесистого займища до заливного луга и Лысого бугра, так и теперь доживает свой век в былых размерах, как и прежде делясь на куты: Забарак, Никишкин кут и Варшава. Последнее название почти позабыто.
Умирают, уходят с хутора люди, ветшают и рушатся дома, базы, разрежая былую тесноту дворов.
Соседства давно уже нет, когда через плетеный забор окликнешь живую душу. Нынче дома и поместья стоят вольно, будто чураясь друг друга; меж ними пустоши, руины, заросли дурной травы или задичавшего сада.
Словно плавучие острова, все дальше расходятся живые дома, подворья, особенно в непогоду, во тьме, скупо светя желтыми окошками.
Но нынче - пора летняя и погожая. Еще издали, чуть ли не от своего двора, вижу, что у бабы Кати, на летней кухне, на крыше ее - человек.
Ближе подхожу, а это, оказывается, - сама хозяйка печную трубу глиной обмазывает. Дело летнее, но впереди - зима.
- Ты как туда залезла? - спрашиваю удивленно.
- По лестнице... - поняв мое удивление и обидевшись, коротко отвечает баба Катя. - Чего ж я, вовсе некудовая? Трухля?
- Кудовая... - усмехаюсь я. - Как коза по лестнице скачешь, в восемьдесят лет.
- Восемьдесят и еще два годочка, - спускаясь на землю, к гостю, уточняет старая женщина.
Сухощавая, росточку малого, возрастом гнутая, баба Катя имеет характер бойкий, любит поговорить. Газетка - ее старинное хуторское прозвище. Живет она одиноко. Сын Василий с давних пор - в городе, дочка - в станице. Живет одна, но дом и двор как и в прежние годы.
- Огород ныне огорчает, - жалуется она, когда идем мы осматривать ее владенье. - Картошка прет, прямо бушует, в огудину, а будет ли прок.
Огород старой женщины раскинулся так просторно, пышно и зелено, что оторопь берет. У хозяйки воробьиная стать: косточки, кожа, иссохшие плети рук... В чем душа держится. Но огород - не окинешь взглядом. Зеленой стеной картошка, огурцы, помидоры, плетучие тыквы... И ведь не трактор пахал... А все - лопата, мотыга и эти старушечьи, словно птичьи, иссохшие руки.
- Ну и огород у тебя... - в который раз удивляюсь. - Надо бы уже поменьше. Все же - возраст...
- Года, года... - соглашается баба Катя. - Из могуты выбилась. Здоровья нет.
- Ну и сажай поменьше, куда тебе?
- Я тоже гутарю... - соглашается она. - Который год сынка прошу: отрежь, Христа ради, огород наполовину, перенеси городьбу так-то вот: от кухни вкопай соху и перестановь городьбу. Тогда будет мне по силам: десяток рядков картошки да грядочки, для себя. И будет расхорошо. А ныне такая страсть...
- Все верно, - подтверждаю я. - Тебе много ли надо?
- Который год прошу: перестановь, сынок, городьбу. А ему все некогда.
- Господь с ней, с городьбой, - говорю я. - Брось и не сажай.
Из-под белого платочка снизу вверх глядят на меня удивленные глаза:
- В своей городьбе... кинуть? Не сажать? Бурьяном зарастет... Люди будут глядеть. Вот и сынок мой упыристый тоже: кидай да кидай... Так не положено, говорит она строго. - Городьба стоит, значит, моя земля, мой ответ. Я ведь какой год криком кричу: перестановь городьбу, чуток буду сажать, для себя. А ему - некогда. Я бы по силам сажала, для себя.
- Правильно, - одобряю я. - Дети себе посадят ли, купят.
- Вот-вот, и сынок галдит: нам не надо, не надо, мы купим, - вздыхает. Купим-залупим... В городе за все - копеечка. Мамкина картошка - не лишняя. А помидоров, огурцов сколь увозят... Машина трещит, кузова не хватает. Тыквы у меня всегда расхорошие...
Тыквы и в самом деле у бабы Кати огромные, в колесо, розовые, сахарные на вкус. Зимой в гости придешь, на стол - угощенье: в духовке запеченная тыква, оранжевые кусочки с подтеками темной патоки, пахучие, сладкие. Гостям угощенье, хозяйке - еда. Пенсия у бабы Кати - копеечная, хотя всю жизнь в колхозе работала. И потому еда, как говорится, гусиная: постные щи, картошка, свекла. Пенсия малая. Но ухитряется своим помогать. Хвалится порой: "Внучке передала двести рублей, она - девка, ей чапуриться надо, а внуку - сто рублей... Василий приезжал - ему тоже надо, хоть и взрослый, но сын"...
Сын - взрослый, тоже к пенсии подбирается. Чуть не всякий день из конторы звонит приятелю моему: "Как там мать?" На хутор приезжает, любит рыбачить. А зимой - охотится. Прибывают целым кагалом: друзья да приятели. Баба Катя заранее топит старинную мазанку - кухню. Там охотнички гулеванят.
Летом в этой кухне любят жить городские внуки: днем - прохлада, да и с гулянки можно прийти, когда вздумается, не тревожа бабку.
Мне нравится эта кухня, старинное жилье: глинобитные стены, мазаный пол, русская печь, запах сухой мяты, полынных да сибирьковых веников.
Мне нравится хозяйка, старый воробушек в белом платочке с быстрыми живыми глазами. Мне нравится ее гнездо: флигелек в две комнаты: кухня да горница, все аккуратно помазано и побелено, от завалинки до трубы. Просторный огород, петуньи, пахучий табак да высокие алые мальвы возле забора, скамеечка у ворот. Но сидеть на ней время не позволяет. Разве что ради гостя...
- Какие новости? - спрашиваю.
- Откель мне знать, - скромно опускает глаза хозяйка. - Зимой хоть радио гутарит. А ныне - лишь огород, хата да кухня, курята да поросенок с утра до ночи... Раздираюсь, как бык на склизу.
Но помаленьку кое-что узнаю.
Бобылка Раиса, что прибилась к хутору лет пять назад, оказалась мужней, приезжали за ней на машине, зовут в семью, и мужик обещает не пить, потому что постарел, вот теперь и думай. Премудрые Рахманы - они же привыкли чужими джуреками своих родителей поминать - доумились Рахманы: сыпят к своему порогу семечки, приманывают чужих кур, приманят - и шлычку набок, в лапшу. Надюрка Рахманова проводила своего Митрия в больницу, в райцентр, с серьезной болезнью, да его и было видать: сделался вощаной, долго будут лечить, запихнула в больницу и считай тем же ходом привезла ему на замену какого-то с усиками, может, на время, а может, насовсем. А ведь Митрий тоже не с возу упал, они в загсе, на жизнь записанные... Кошенковы наладились самогонку гнать, для жизни подмога, люди хвалят ихнюю самогонку из сахара, не то что Вахина отрава. А Вахины же - переселенцы из Грозного, к жизни нашей никак не привыкнут: лежат-лежат, потом сядут, сидят-сидят, потом лягут; осенью люди давали им картошку, капусту, свеклу - несли ото всех дворов, кто мог, весной семена да рассаду навязывали, а у них одно - посохло, другое - не взошло, третье - Вахины козы погрызли, потому что зимой забор в печке пожгли, а новый не поставили... А у Коли Бахчевника...