Волки

Страшно среди черной весенней грязи белел большой оголенный живот. 
И еще страшнее стало от вдруг поднявшегося рева: 
- А-а-а! Тащи-и!.. А-а-а!.. 
Шлепали рядом ноги. Брызгала грязь. Раз даже, брызнувшей грязью залепило глаз. 
В воротах теснее было, там столпилось много. 
Опять - ругань. Опять ударил кто-то в висок. 
- Не бей! - сказал Ванька негромко и беззлобно. 
Из ворот повели прямо на набережную. 
И, сразу тихо стало. 
Только мальчишеский голос, звонкий, в толпе, прокричал: 
- Пе-етька, скорей сюды! Вора топить будут! 
От этого крика похолодело в груди. 
Уперся Ванька. Брызнули слезы: 
- Братцы! Товарищи! 
От слез не видел ничего. 
И вспомнил почему-то, как освобождали его, в революцию из тюрьмы. 
Оттого ли вспомнил, что вели под руки так же, как тогда, оттого ли, что крик такой же был несмолкаемый? 
Или оттого, что всего два раза в жизни людям, многим людям, понадобился он, Ванька Глазастый? 
Прижатый к холодным липким перилам, с силою необычайною оттолкнулся от них и закричал, плача: 
- Братцы! 
Но крепко схватили за ноги, отдирали ноги от земли. 
- Православные! - крикнул Ванька и почудилось - не он кричит, а Славушка. 
А потом перестали сжимать руки. Разжались. Воздух захватил грудь. Засвистел в ушах. 
Падая, больно ушибся о скользкое, затрещавшее и не понял сразу, что упал в реку. 
Только когда, проломив слабый весенний лед, погрузился в холодную воду, сжавшую, как тисками бока и грудь - тогда взвыл самому себе непонятным воем. 
Хватался за острые, обламывающиеся со стеклянным звоном, края льдин, бил ноющими от холода ногами по воде. 
А по обеим каменным стенам - берегам, толпились, облепив перила, люди. 
И лиц не разобрать. И не понять, где мужчины, где женщины. 
Черная лента - петля, а не люди. 
Черная лента - змея, охватившая Ваньку холодным беспощадным кольцом.  
-------------- 
Рев возрастал. 
Гудело дикое, радостное: 
- Го-го-го!.. О-о-о!.. 
- А-а-а! Го-го-го... о-о!.. 
И нависало что-то на ноги, тянуло вниз, в режущий холод. 
С трудом, едва двигая цепенеющими ногами барахтался в полынье Ванька. 
И в короткое это мгновение вспомнил, как шутя топили его в Таракановке мальчишки. В детстве, давно. Не умел еще плавать. Визжал. Барахтался. А на берегу выли от восторга ребятишки. 
А когда вытащили, сидел когда на берегу, в пыльных лопухах, - радостно было, что спасли, что под ногами твердая, не страшная земля. 
И сейчас мучительно захотелось земли, твердости. 
Собрав последние силы, вынырнул, схватился за льдину, поплыл вместе с нею. 
А вверху, с берега, опять детский звонкий голос: 
- Э-эй! Вора то-пю-ют! 
Впереди, близко, деревянные сваи высокого пешеходного моста. 
Отпихнулся от льдины, налезавшей с легким шорохом, на грудь, поплыл к сваям. 
А с моста, на сваю, спускался человек. 
- Товарищ!.. Спаси-и! - крикнул Ванька. 
И непомерная радость захватила грудь. 
- Милый, спаси! 
Заплакал от радости. 
А человек, казалось, ждал, когда Ванька подплывет ближе. 
Вот - протянул руку. 
Крик замер на губах Ваньки. Только слезы еще текли... 
В руке у человека - наган. 
Треснуло что-то. Прожужжало у самого уха. Шлепнулось сзади, как камушек. Булькнула вода. 
Снова треснуло. Зажужжало. Шлепнуло. Булькнуло. 
И еще: треск, жужжание.