Избранное

(1967)
  
325. НАД СТИХАМИ ВИЙОНА
 
 
 
«От жажды умираю над ручьем».
 
Водоснабженцы чертыхались:
 
«Поклеп! Тут воды ни при чем!
 
Докажем — сделаем анализ».
 
Вердикт геологов, врачей:
 
«Вода есть окись водорода,
 
И не опасен для народа
 
Сей оклеветанный ручей».
 
А человек, пустивший слухи,
 
Не умер вовсе над ручьем, —
 
Для пресечения разрухи
 
Он был в темницу заточен.
 
Поэт, ты лучше спичкой чиркай
 
Иль бабу снежную лепи,
 
Не то придет судья с пробиркой,
 
И ты завоешь на цепи.
 
Хотя — и это знает каждый —
 
Не каждого и не всегда
 
Освободит от вещей жажды
 
Наичистейшая вода.
 
 
(1967)
  
326. НАДЕЖДА
 
 
 
Любой сутяга или скаред,
 
Что научился тарабарить,
 
Попы, ораторы, шаманы,
 
Пророки, доки, шарлатаны,
 
Наимоднейшие поэты,
 
Будь разодеты иль раздеты,
 
Предатели и преподобья —
 
Всучают тухлые снадобья.
 
И надувают все лекарства,
 
Оказывалось хлевом царство,
 
(От неудачника, как шкура,)
 
Бежит нежнейшая Лаура,
 
И смертнику за час до смерти
 
Приятель говорит «поверьте»,
 
Когда он все помои вылил,
 
Когда веревку он намылил.
 
Но есть одна — она не кинет,
 
Каким бы жалким ни был финиш,
 
Она растерянных и наглых,
 
Без посторонних, с глазу на глаз,
 
Готова не судить, не вешать —
 
Всему наперекор утешить.
 
О чем печалилась Пандора?
 
Не стало славы и позора,
 
Убрались ангелы и черти,
 
Никто не говорит «поверьте»,
 
Но где-то в темном закоулке,
 
На самом дне пустой шкатулки,
 
Хоть всё доказано, хоть режь ты,
 
Чуть трепыхает тень надежды.
 
 
(1967)
  
327. В КОСТЕЛЕ
 
 
 
Не говори о маловерах,
 
Но те, что в сушь, в обрез, в огрыз
 
Не жили — прятались в пещерах,
 
В грязи, в крови, средь склизких крыс,
 
Задрипанные львы их драли,
 
Лупили все, кому не лень,
 
И на худом пайке печали
 
Они шептали всякий день,
 
Пусты, обобраны, раздеты,
 
Пытаясь провести конвой,
 
Что к ним придет из Назарета
 
Хоть и распятый, но живой.
 
Пришли в рождественской сусали,
 
Рубинами усыпан крест,
 
Тут кардинал на кардинале,
 
И разругались из-за мест.
 
Кадили, мазали елеем,
 
Трясли божественной мошной,
 
А ликовавшим дуралеям —
 
Тем всыпали не по одной.
 
Так притча превратилась в басню:
 
Коль петь не можешь, молча пей.
 
Конечно, можно быть несчастней,
 
Но не придумаешь глупей.
 
 
(1967)
  
328. В ТЕАТРЕ
 
 
 
Хоть славен автор, он перестарался:
 
Сложна интрига, нитки теребя,
 
Крушит героев. Зрителю не жалко —
 
Пусть умирают. Жаль ему себя.
 
Герой кричал, что правду он раскроет,
 
Сразит злодея. Вот он сам — злодей.
 
Другой кричит. У нового героя
 
Есть тоже меч.
 
       Нет одного — людей.
 
Хоть бы скорей антракт! Пить чай в буфете.
 
Забыть, как ловко валят хитреца.
 
А там и вешалка.
 
       Беда в билете:
 
Раз заплатил — досмотришь до конца.
 
 
(1967)
  
329. «Что за дурацкая игра?..»
 
 
 
Что за дурацкая игра?
 
Всё только слышится и кажется.
 
А стих пристанет — до утра
 
Не замолчит и не отвяжется.
 
Другие спят, а ты не спи,
 
Как кот ученый на цепи.
 
Всю жизнь прожить в каком-то поезде,
 
Разгадывая стук колес,
 
Откроется и сразу скроется,
 
И ночью доведет до слез,
 
Послышится и померещится
 
Тень на стене, разводы, трещина.
 
Песчинки, сжатые в руке,
 
Слова о доблести, о храбрости.
 
А ты, как рыба на песке,
 
Всё шевели сухими жабрами.
 
 
  
330. «Быть может…»
 
 
 
Быть может…
 
Тогда мечта повелевала мной,
 
и я про всё забыл; но поневоле
 
вдруг поражен был радостной весной,
 
смеявшейся на всем широком поле.
 
 
 
Темно-зеленые листы
 
из лопавшихся почек прорастали,
 
а желтые и красные цветы полям
 
живую радость придавали.
 
 
 
Был дождь похож на сотни ярких стрел,
 
в листве играло солнце так задорно,
 
и тополь зачарованно смотрел
 
на гладь реки, спокойной и просторной.
 
 
 
Пройдя так много тропок и дорог,
 
в весну я лишь теперь вглядеться мог.
 
Я ей сказал: «Ты, к счастью, запоздала,
 
и вот могу я на тебя взглянуть!»
 
Потом, предавшись новой, небывалой
 
мечте, добавил тихо: «Снова в путь!
 
И юность нагоню когда-нибудь».
 
 
  
331. «Однажды черт меня сподобил…»
 
 
 
Однажды черт меня сподобил:
 
Я жил в огромном небоскребе.
 
Скребутся мыши, им не снится,
 
Что есть луна над половицей.
 
Метались этажи в ознобе.
 
Я не был счастлив в небоскребе,
 
Я не кивал пролетной птице,
 
Я жил, как мышь под половицей.
 
Боюсь я слов больших и громких,
 
Куда тут «предки» и «потомки»,
 
Когда любой шальной мышонок,
 
Как сто веков, высок и громок.
 
В ознобе бьются линотипы,
 
Взлетают яростные скрипы.
 
И где уж догадаться мыши,
 
Что незачем скрестись на крыше?