Том 4. Жень-шень. Серая Сова. Неодетая весна

 
 
– Хороша елочка, если одна растет,
 
а две елочки сошлись – у них ссора.
 
Много елок – темно и страшно.
 
Приходит человек, рубит большие деревья,
 
человек строит избушку и клеть.
 
Проходит малое время, и наместо елей
 
вырастают березки, и вся избушка в березах.
 
И весело! Да и одну березку где-нибудь увидеть
 
весело, и скажешь: скорей всего тут был человек.
 
 
И еще бы не весело! Сосны такие прекрасные сами по себе, но как холодны, как равнодушны они в красоте своей к человеку. Елки же прямо враждебны, особенно эти, северные: тонкие, злые, худые, длинные – то сухими сучьями колят глаза, то нога утопает в их тяжелом долгомошнике. Среди них даже и весну не узнаешь, а встретишь березку в хвойном лесу, и будто это букет цветов на окно.
Много ли деревьев нужно для охотничьей избушки? Десять хлыстов на стены, пять на потолок, шесть на все другое, всего двадцать одно дерево и пять – семь дней работы одному топором, без пилы, без гвоздей. И после того избушка обрастает березками, стоит десятки лет, быть может, и сто лет стоит, и на далекие сотни верст люди знают эту избушку и так же говорят о ней, как мы в населенных местах о каком-нибудь городке.
С общей тропы мы свернули на ледянку, проложенную здесь не очень давно, потом вышли на старый путик Осипа. Тогда Петя, шедший впереди для стрельбы рябчиков, сказал:
– Путик опять на ледянку выходит.
– Не путик на ледянку, – поправил его Осип, а ледянка вышла на мой путик: я ходил здесь еще в царское время.
Было довольно смешно слышать этот спор о первенстве ледянки с путиком: по ледянкам нынче и автомобили пускают, а путик – это едва заметный след одного человека на траве, на грязи, на песке, и постоянно, если идешь путиком, проверяешь себя по засечкам на дереве.
Мало-помалу глаз привыкает, и мы сразу же замечаем всюду расчищенные и посыпанные песком пятачки, называемые гуменцами, возле этих пятачков видны ямки, из которых доставался песок для гуменцев: колодцы. Птица сверху замечает такое гуменце, и ей тут вероятней всего надо выклевать камешки, быть может, крупный песок, необходимые ей для перетирания пищи: птица тут бегает, кувыркается, чистится. Если гуменце рассчитано на рябчика, то силышко подвешено на высоту кулака над гуменцем: на такой высоте рябчик держит голову, когда бежит, а чтобы головой он непременно в сило попадал, пустота внизу под силышком заполняется еловой лапкой. На глухаря сверх высоты кулака ставится еще большой палец, а чтобы птица не улетела с силышком, к нему привязана веревочка, плутиво, и на этой веревочке чащина (ветка для груза).
Обо всем этом Осип нам подробно рассказывает и тут же на примере объясняет, как именно и где надо ставить сило, в каком месте на рябчика, в каком – на глухаря и на поль-ника. Но Губин этими рассказами не доволен и терпеливо ждет случая: чуть только Осип замолкает, он начинает выпевать свою былину:
 
 
– Весною на путике счищаю гуменце,
 
посыпаю гуменце желтым песочком,
 
оглаживаю маленькой лопаточкой.
 
Солнышко сверху смотрит на мое гуменце,
 
садится птица на вершину дерева.
 
Видко!
 
Панет птица на землю,
 
все видко!
 
Бежит птица по тропе,
 
все видко!
 
Птица привыкает и любит гуменце.
 
 
– Погоди читать! – остановил Осип, – мы это и так все понимаем, ты вот лучше прочитай им, как повадился медведь ходить по твоему путику.
Губин с большим оживлением стал выпевать:
 
 
– Хожу я весной по своему путику,
 
нога моя давит на мох,
 
выжимает нога воду из моха,
 
бровки путика обсыхают,
 
по краям вырастает сладкая травка,
 
на травку выходит олень,
 
за оленем приходит медведь,
 
ходит медведь, не торопится.
 
 
Осип засмеялся:
– Не торопится! Куда же медведю торопиться, у медведя изба-то с собой!
Губин продолжал:
 
 
– Осенью расставляю свои силышки,
 
тысячу силышек на своем путике.
 
Каждый день собираю рябцов и тетерю,
 
и медведь собирает, сколько ему надо.
 
Медведь мною не обижен.
 
 
– Шкура дешевая, – разъяснил Осип, – и зверь опасный, не стоит он того, чтобы им заниматься.
Вспомнив свои давнишние скитания в карельских лесах, я сказал:
– Наверно же у вас на медведя есть отпуски?
– Были, – ответил Осип, – да теперь хорошие забыли, – читаем «Живые помощи».
– Неужели от медведя псалом царя Давида читаете? – спросил я.
– И от зверя, и от птиц все «Живые помощи».
– И помогает?
– Об этом не справляемся.
– А вот как читают от медведя в Карелии, – сказал я полушутя, не подозревая, что становлюсь проводником суеверия:
 
 
– Выйду я, не молясь,
 
стану хребтом на запад, лицом на восток.
 
Праведное солнце! Поставь на моем путике
 
тын золотой от земли и до неба.
 
И чтобы не перелезть через тот тын
 
волку, и рысю, и широколапому медведю.
 
Ключ в море. Замок в гору. Аминь!
 
 
Однажды в самое голодное время, тоже случайно, шутя, прочитав этот отпуск, я себе заработал яичницу. И вот когда теперь везде все это разъяснилось, все кончилось, и сам Осип в кино ходит, а не в церковь, очень даже любит там на водицу смотреть, как она переливается при месяце («лучше этого во всем кино нет ничего!»), а между тем как же он умоляет меня записать ему этот отпуск!
Я отделался на время тем, что обещался, когда придем на место, дать ему отпуск из своей книжки на ворона.
– А ворон, – сказал Осип, – пакостит еще больше медведя! Спасибо, если дадите от ворона. Ну, читай! – приказал он Губину.
И Александр продолжал о медведе:
 
 
– Хожу я по своему путику,
 
медведь без меня в клеть.
 
Разобрал потолок, вынул мешок,
 
положил на землю,
 
второй мешок муки спустил, третий,
 
пять мешков муки спустил
 
и во мху закопал.
 
А на моем путике были две елки.
 
Остановились две елки по сторонам путика.
 
Одна елка говорит:
 
– Тебе идти!
 
Другая елка говорит:
 
– Ты иди!
 
Обе елки тесно стоят, возле путика.
 
 
– Ну погоди читать, – сказал Осип. – Сейчас я все покажу на примере.
И вскоре, действительно, возле путика мы увидели, тесно стояли два большие дерева, как бы уговаривая друг друга идти вперед по дорожке. Оба дерева были просверлены насквозь: через эти дырочки когда-то была продета веревка и к концам веревки привязана петля из довольно толстой цинковой проволоки. Медведь, собирая свою дань на путике, проходит между елками и попадает в петлю, а веревки, крепко привязанные за другие деревья, затягивают петлю на шее медведя.
– Жив ли был медведь-то, когда ты пришел? – спросил Осип.