Дневники 1928-1929
<На полях> Трудно понять, как загибается эта речка в кустах ольхи. Вернувшись, я спросил одного молодого парня, как называется речка. Долго он мялся, не соглашаясь объявить собственное имя такой дрянчушки, и когда, наконец, я пристал, он ответил:
— Какое там имя! Зовем Попов Рог.
Вчерашний выводок бекасов оказался точно на своем месте. Я нашел одного бекасенка и занялся им, добиваясь при каждой новой находке от Нерли более и более твердой стойки. Вот какой прием для удлинения стойки вышел у меня как-то сам собой, вероятно, благодаря пониманию характера своей собаки. Причуяв бекаса, Нерль сделала свою короткую стойку, потом перебежку на коротких ногах — бекас вылетел. В другой раз то же самое, и я закричал на нее. От страха она улеглась, а я поднял палец вверх и строго, громко наговорил ей скверных вещей. Потом я погладил ее и пустил искать перемещенного бекасенка в траве, погладил в том смысле: «Вперед будь умнее». Скоро она причуяла бекасенка, стала с тем, чтобы в следующий момент перебежать, но вероятно вспомнила мое внушение и глазом на меня покосилась, а я в этот момент поднял палец вверх. Она заметно поняла меня, перевела нос к бекасу и удержалась. Я стал медленно к ней подходить, она услыхала и опять покосилась, а я остановился и опять палец вверх. Она больше поняла и опять нос к бекасу. И так с пальцем было у меня раз пять, пока я, наконец, не подобрался к ней и, огладив, не утвердил, наконец, до того, что ей прискучило стоять, и она даже села. Потом как я ни уговаривал ее, она не могла стронуться вперед. Пришлось напустить Кенту, и когда Кента пошла, Нерль хотела броситься. Я удержал ее. А бекасенок, между тем, удирая, добрался до скошенной поляны и там вылетел. Мне удалось и второй раз перевести Нерль при помощи пальца с подвижной стойки на мертвую.
В следующий раз надо как-нибудь добиться перехода от мертвой стойки к подводке, чтобы она после окончательной стойки делала не перебежку, а медленно переступала с лапки на лапку, как Кента. Удивительно это выходит у старухи, никогда я не говорю ей «вперед», она стоит, во-первых, до тех пор, пока я не подойду к ней, потом, во-вторых, стоит некоторое время, чтобы я отдохнул, успокоился, и потом начинает свои роковые шаги, будто считая перед выстрелом: раз, два, три… пли!
Новое дело.
По Н. В-чу я понял, что нет больших врагов у товарищей, как рабочие из меньшевиков, притом квалифицированные, связанные с деревней. Это и понятно, кому же не хотелось лучше жить от революции, как ни таким, напоенным соками земли людям. Сегодня я рассказал ему о новом журнале «Наши достижения» и о том, что сам предложил лучшее название «Новое дело». Он стал издеваться и над «Новым делом» и заявил, что все обман (напр., что «леса ваши», а в лесах нельзя ни рубить, ни скотину пасти; а на возражение, что леса государственные, значит, «ваши», разразился целой митинговой речью). После нашего спора он стал собирать всю семью, даже и бабушку, «на росу». Ефрос. Павл. заступилась за Нюшу: «Куда ей косить, ведь ей вот, вот…» На это хозяин ответил: «А у нас женщины постоянно детей с поля в подолах носят, тут нет никаких «достижений», никакого «нового дела». Но тут сама Нюша, чувствуя приближение родов, окрысилась и залегла в чулан.
В 2¼ после обеда меня разбудила Ефр. Павл. и спросила с особым таинственным лицом: «Где у тебя ножницы?» В дверях стояла незнакомая пожилая баба. Я догадался и потихоньку сказал Е. П-е: «Слушай, ведь я этими ножницами своим щенятам хвосты режу, и они сейчас в керосине, нет ли у тебя хотя бы карболки». Она осердилась: «Какая тут тебе карболка, тут сейчас хоть зубами рви».
Вскоре пуповина человеческая была перерезана собачьими ножницами.
Во время чая я услыхал крик, этот крик вначале не похож на детский, какой-то тупой, вроде крика весеннего зайца-самца. Обе мои собаки тихонечко подошли к двери и сделали стойки. У Громкоговорителя родилась девочка, а сам он, и бабушка, и все были на покосе. Принимала какая-то «соседка», которую позвала Ефр. Павл. Во время второго стакана Ефр. Павл. обратила мое внимание на проходящую мимо нашего дома куриную маленькую бабенку с каким-то землянистым лицом: «Вот, вот она, ты хотел ее видеть, смотри!» Я понял: это была та самая бабенка, глазу которой здесь все в деревне боятся. Она завернула к соседям, разговаривала с кем-то в окне и посмотрела на наш дом. Глаз ее, правда, был нехороший. Очень возможно, от выражения глаз и началась ее худая слава.
Как это ни странно, а я сам смотрел на худую бабенку через букет полевых цветов между колокольчиков, чтобы ее глаз не попал на меня…
У меня осталось такое же суеверное отношение к новорожденному месяцу, и как я себя ни уговариваю, а если увижу левым глазом, то несколько минут чувствую себя нехорошо, потом, если все благополучно пойдет, забуду, нет — вспомню. Впрочем, если бы уж очень постараться, то можно бы уничтожить в себе окончательно эти остатки древних верований, но я не стараюсь особенно, потому что знаю: не заменить никаким делом человеку интимной тревоги своего существования; пусть выброшу я из себя тревогу от встречи месяца с левого глаза, вместо этого из мира человеческого коснется моего слуха какая-нибудь сплетня о мне, которой в прежних условиях, отводя душу на месяц, я бы и не заметил.
<На полях> Вечером бабушка посадила молодую мать в печку отпаривать, а сама по сучку на стене водила мертвой косточкой.
Громкоговоритель, услыхав о рождении дочери, боялся войти к жене. Он так ловко устраивался, что долго не замечали этого. Наконец, пошел дождь, а он ходил по дождю, и Е. П-а догадалась. Она позвала его и спросила: «Вас. Ив., вы были у жены?» И потом велела ему прийти и впихнула в чулан. А в чулане уж все пошло хорошо, он долго оттуда не выходил и когда вышел, был очень весел: Е. П. сказала, что у дурачков всегда так, а настоящий мужчина спешит войти к жене, в первое время его даже удерживать приходится. Угли еще светились, а бабушка уже постелила в печке солому. Будут мыться там трое: мать, ребенок и бабушка.
Новый человек родился в 2 ч. 25 м. дня. А впрочем, по-крестьянски, какой же это человек, девочка — чужая доля.
Мужики. Их очень много. Русская интеллигенция в отношении их разделилась, одна заняла позицию любовного вмешательства (народники, эсеры). Другие, возмущенные, решив про себя, что у них «нет ничего», взялись все переделать (марксисты). В большевистской практике это марксистское отношение перешло почти в ненависть к деревне, в бюрократическое высокомерие (мне знакомо и то и другое). В последнее время коммунисты опять переходят к коллективизации крестьянского труда. И почему нет? Если только не провалимся на войне, то почему бы не представить себе производственную кооперацию, подобную нынешней, распределительной. Каждая деревня, как фабрика, всех <берет> на учет при помощи самого же крестьянства. Если бы удалось наладить промышленность, то крестьяне все бы повалили в коммуну: приедет трактор, пожалуйста, это в коммуну, вспашем, и т. п., — все завалят. Только едва ли все выйдет — при такой <1 нрзб.>, при невежестве, пьянстве раскрадут…
Экскаватор приближается. Мужик из Скорынина сказал, что экскаватор в воскресенье будет на болотном плесе. Я напомнил ему, что магистраль одна не осушит, непременно надо будет провести канавы самому населению.
— Как будут копать? — спросил я.
Мужик ответил уклончиво:
— Так осохнет. Вот у нас канавы прорыты: не узнать трестницу с прежними временами, сильно осохло, а когда озеро спустят, болото и вовсе осядет.
Я спросил, кто прорыл эти канавы. Он ответил:
— Помещик Андин.
Есть особенный смех бабушки с женщинами после того, как роды кончились благополучно. Этот смех и заячий крик…