Кое-что о парикмахерах

Тогда он сорвал с меня салфетку, намочил ее в красноватом роме и предательским образом набросил мне ее на лицо, набросил так, как будто все христиане привыкли с покон веков мыть себе физиономию именно таким способом. Потом он выжал салфетку и выжатым концом стал хлестать меня по лицу, как будто христиане никогда не вытирали себе физиономию иначе, как именно таким способом. В этом отношении редкий парикмахер оказывается христианином.
Потом он начал прикладывать вымоченную в роме салфетку к порезанному месту, посыпал его размельченными квасцами, вновь стер ромом квасцы и, без сомнения, продолжал бы эти опыты присыпания и вытирания до бесконечности, если бы я не восстал против них, упросив его оставить это дело на произвол судьбы.
Тогда он напудрил мне все лицо, оттянул мою голову кверху я принялся глубокомысленно боровить мои волосы руками, критически исследуя свои ногти, после чего предложил фундаментально вымыть волосы, так как это для них «необходимо, положительно необходимо». Я заметил, что только вчера вымыл их весьма основательно в бане. Этим я его вторично победил. Вслед затем он употребил в дело порцию «средства для ращения волос Смита» и рекомендовал мне купить бутылку этого средства. Я отказался. Тогда он предложил новые духи: «чудо туалетного стола Джонса» и выразил желание продать мне немножко этого чуда. Я уклонился и от этого. В заключение он пытался навязать мне какой-то мерзостный эликсир для чистки зубов собственного изобретения, но, когда я отказался и от эликсира, лицо его приняло выражение полной готовности меня зарезать. Потерпев неудачу и в этом последнем своем предприятии, он вернулся к окончанию своих прямых обязанностей: обсыпал всего меня пудрой, не исключая и ног, напомадил, не взирая на мой протест, волосы, вытянул и выщипнул с корнями значительное их число, пригладил и причесал оставшиеся в целости, устроил сзади длинный, вплоть до затылка, пробор и приклеил спереди ко лбу непокорно торчащую прядь. Затем, приглаживая и припомаживая брови, он уж было приступил к повествованию о замечательных способностях принадлежащего ему черно-коричневого датского пса, как вдруг я услышал свисток 12-ти часового поезда, из чего мог заключить, что опоздал к этому поезду ровно на пять минут. Тогда он сорвал с меня салфетку, вытер слегка щеткой мне лицо, еще раз провел гребенкой по моим бровям и, наконец, торжественно провозгласил: «пожалуйте!» Два часа спустя этот парикмахер пал мертвым, сраженный параличем. Я пережду еще один день и потом отомщу ему за себя: я постараюсь присутствовать на его похоронах.
1871