Лондонские поля

Нет, не все занимались анальным сексом. Но Николь занималась. В определенный момент (и она всякий раз давала себе слово, что этого не будет, всякий раз зная, что будет) Николь склонялась к тому, чтобы перенаправить толчки своего партнера ниже, в другую точку двоичной системы… У нее было обыкновение подготавливать себя к этому с помощью безымянного пальца левой руки. Того самого, на котором носят обручальное кольцо. Пугающей была та грубость, с которой являл здесь себя символизм: безымянный палец, предназначенный для обручального кольца, искал совсем другое кольцо в том месте, откуда не появляются дети. Только в этих случаях утрачивала она самообладание. Не во время непосредственно содомии (разумеется, нет!), но после нее, позже, проливая безмолвные слезы уныния. Сколько раз плакала она из-за этого? Сколько раз лились слезы? Какое расстояние в год пробегали они, стекая по ее щекам?
Особо удручало ее и приводило в ярость то, что она отрекалась от власти, столь вожделенной, капитулировала так близко от цели. А ведь только ради власти она в это и ввязывалась. У Николь был огромный вкус к жизни, но она из принципа была неразборчива в связях — это было знаком эмансипации, духовной свободы, свободы от мужчин. Она полагала себя избавленной от похоти и гордилась бесстрастным своим великолепием в постели. Но за этим следовало еле уловимое переустройство, и тогда уже раздавался ее жалкий шепот… И это каким-то образом все отравляло. Опять-таки, не буквально. Хотя Николь любила делать то, чего не делает никто другой, хотя ей нравилось подвергаться опасности, ее ничуть не привлекал такой вид опасности, опасности вандальской и безобразной. Николь была неразборчивой в связях, но ее любовники таковыми не были (обычно вместо этого у них имелись жены); а ее гинеколог уверил ее однажды вечером, когда у нее еще было время на столь отвлеченные материи, что содомия вполне безопасна, если занимаешься ею в последнюю очередь, после всего остального. Что ж, когда же еще и заниматься этим — когда же еще заниматься этим последним делом? Это дело само по себе было последним. В нем всегда крылись семена разрыва. И Николь это обстоятельство некоторым образом успокаивало: быть может, это просто ее стратегия, позволяющая отвести от себя любовь, направив ее по иному руслу.
Второе и последнее утешение лежало в области артистической. По крайней мере, содомия хорошо сочеталась с еще большим ее горем; по крайней мере, она способна была усугубить его. У большинства типов имеются свои соответствия. Скажем, болтам соответствуют гайки. Для любого мужика отыщется баба — и наоборот. У каждого профессионала есть поле для приложения сил; любящие гневаться находят тех, на кого могут излить свой гнев; то же касается и тех, кому природой назначено переносить нелюдимость, крикливость, жестокость. Поэтому несостоявшаяся героиня самоубийства должна найти своего убийцу. Поэтому убийца должен найти ту, чье предназначенье — быть убитой.
Минут через пятнадцать Николь уверилась, что Кит опоздает — и притом основательно. Она переменила свой план. Она стала действовать по плану Б. У самой ее жизни имелся план Б, точнее, имелся когда-то прежде: продолжать жить. Но ранние намеки на наступление среднего возраста покончили с этим, породив при этом иные намеки: пройдет вторая половина жизни, потом — естественная смерть. Все эти намеки были крайне информативны, увязаны с новостями, и — не стоит благодарности! Ты старилась так же быстро, как и сама планета. Как и сама планета, ты могла лишь падать ниц перед чудесами современной медицины, современных возможностей. Но возможности — это ничто в сравнении с тем, что уже произошло. Оставалось положиться на космическое везение. Небесная операция, подтяжка лица, трансплантация. Божественный дождь.
Она переменила свои планы на ближайшее время. Будь Кит попроворнее, он смог бы «застукать» Николь в шортах, майке и бейсбольной кепке, повернутой козырьком назад, — то есть в той экипировке, в которой она, обуреваемая раздражением, производила еженедельную уборку квартиры. Но он опаздывал. Поэтому она сняла шорты, снова натянула джинсы, взяла холщовую сумку и невозмутимо отправилась за покупками.
Когда Николь шла по улицам, ее освещал персональный кинематографист, притом без каких-либо особых претензий — один-единственный прожектор для подсветки, направляемый из обиталища богов. Над нею висел голубой нимб — то был цвет секса или печали. Каждый из взглядов, скользивших по тупиковой улочке, находил к ней свой путь: взгляды строителей, работавших в пустующих зданиях, взгляд неудачника в обшарпанном костюме, проезжавшего мимо в дешевом автомобильчике, взгляд мужчины, в одиночестве сидевшего дома и с рычанием прижавшегося лицом к оконному стеклу. На перекрестке располагались: табачный магазин (при котором была еще и почта), азиатская бакалея (с патентом на продажу спиртного), а также мало уместное здесь туристическое агентство — магазин, где торговали путешествиями. В первом Николь купила предохранители и обычные свои французские сигареты. Крошечная старушка за прилавком (невозможно было представить себе, что когда-то она была женщиной) заказывала эти сигареты особо, и Николь смутно чувствовала обязанность предупредить ее, что впредь этого делать не нужно: я могу сказать ей, что бросила, думала она. В бакалейном взяла лимоны, тоник, томатный сок, а также пластиковую бутыль с чистящим средством для туалета — этого, как она втайне надеялась, хватит на все оставшиеся дни. В табачном ее обсчитали, в бакалейном обвесили… Проходя мимо туристического агентства, где красовались длинные перечни мест назначения (а цены, обычно истерически низкие, сейчас были беззастенчивы завышены: даже Амстердам чего-то да стоил), Николь внезапно осознала, что больше никогда никуда не поедет. Сможет ли она поехать хоть куда-нибудь? Хотя бы на несколько дней в Окс-эн-Прованс с Гаем, хотя бы на уик-энд с Китом — в Илфракум, Джерси или еще какой-нибудь беспошлинный рай? Нет. У нее просто не будет времени.
Когда, возвращаясь домой, она свернула на свою тупиковую улочку, на нее уставились двое обнаженных по пояс строителей: они поглощали яйца по-шотландски [19] и прихлебывали пиво, сидя на крыльце углового дома, который будто бы ремонтировали — а если и ремонтировали, то весьма и весьма поверхностно. Николь заметила их еще раньше — эта примечательная парочка просто не могла не привлечь внимания. Одному из них было лет шестнадцать или семнадцать — тощий, загорелый, он явно был в восторге от того, как начинают раскрываться его силы; другому же было около тридцати — одутловатый, с длинными волосами и редкими зубами, он выглядел совершенной развалиной, как будто старился на год каждую пару месяцев. Когда Николь приблизилась, парнишка поднялся на ноги.
— Эй, мисс Мира! — сказал он подрагивающим голосом. На лице у него было выражение иронической мольбы. — Одарите нас своей улыбкой! Ну пожалуйста! Сделайте это — осветите наш день! Ведь такого могло бы никогда не случиться!
Николь улыбнулась. Николь обернулась к нему, проходя мимо, и озарилась очаровательной улыбкой.
Готовясь к встрече с Китом, она приводила себя в порядок с заботливым прилежанием, несмотря на то, что более или менее знала, как будут разворачиваться события. Николь, конечно, была в забавных взаимоотношениях с действительностью (хотя это никогда не приходило ей в голову сколько-нибудь всерьез); она заставляла реальность принимать те очертания, которые, как она знала, ей уже были присущи — где-то там, в фантомной потенциальности… Действуя в естественной очередности, она разделась донага и, стоя на полотенце перед тазиком и зеркалом, совершила омовение, которое про себя называла «блядским». Моясь, она разрабатывала в уме эротический план. Было бы унизительным и совершенно излишним обдумывать этот предмет чересчур уж прямолинейно; но в общих чертах подготовиться необходимо. Взять пример наудачу — допустим, эти вот обворожительные участки дерна, произраставшего в ее подмышечных впадинах, столь пахучие и эрогенные, столь часто превозносившиеся и покрываемые влажными поцелуями, являвшие собой поистине выдающуюся ценность, — с ними, возможно, придется расстаться. Возможно, он захочет, чтобы она их сбрила. Но нет, только не теперь. Там видно будет.