Ты мне только пиши

- Чего ржете, кобели? Чего ржете-е?! Я еще за нее отработаю! Так отработаю, что чертям тошно станет! 
И все замолчали. Остапенко обессиленно опустился на койку и виновато сказал Волкову: 
- Вот, понимаешь, какая штука получилась... 
В конце декабря Волков выписался из госпиталя. Он шел по Фонтанке, и под его сапогами скрипел снег. От слабости кружилась голова и ноги казались легкими и неустойчивыми. 
Он дошел до своего дома, немного постоял и вошел во двор. Двор показался ему очень маленьким, и Волков удивился, вспомнив, как несколько лет назад он научился ездить на велосипеде именно в этом дворе. Он зашел к Хабибуллину и взял у него ключи от квартиры. 
- Салям, - сказал Хабибуллин. - Живой, здоровый? 
- Живой, - ответил Волков и направился к себе на третий этаж. 
Он остановился у дверей своей квартиры и почему-то осторожно вставил ключ в скважину. Машинально он глянул в отверстия почтового ящика и увидел там письмо. Волков вынул нож, подаренный ему Остапенко, открыл ножом ящик и достал письмо. 
В сумраке лестницы разобрал только, что "Волкову", и подумал: "Надо будет отцу переслать", а потом плюнул и решил вскрыть конверт. По конверту бежали волнистые линии штампа цензуры. 
Волков надорвал конверт и вынул типографский бланк со вписанными чернилами словами. 
Это было извещение о гибели отца. 
...На рейхстаге Волков расписался четыре раза. За себя, за мать, за отца и за мертвого Сашку Рейна... Постоял немного, подумал и расписался в пятый раз. За Федосеевну. 
В июне сорок пятого пришел приказ: "Всех военнослужащих рядового и сержантского состава рождения 1926 - 1927 годов, имеющих образование не ниже восьми классов, направить в офицерские училища и школы для прохождения дальнейшей службы..." 
Волков попал на Урал в военно-авиационную школу. 
Целый год Волков ходил в караул и занимался в классах УЛО - учебно-летного отдела. Он изучал радиосвязь, теорию полета, воздушную навигацию, аэродинамику, бомбометание, моторы, стрелково-пушечное вооружение, аэрофотосъемку и многое другое. 
Кроме того, Волков занимался акробатикой. 
Начальником отдела физической подготовки школы был лейтенант Король, бывший цирковой артист. Это был франтоватый и веселый человек. Он носил хромовые сапоги с белым рантом, широченные бриджи и фуражку с огромным околышем и микроскопическим козырьком. Он нравился радисткам, оружейницам, хронометражисткам и медицинским сестрам. Его сальто, стойки и большие обороты на турнике вызывали уважение и зависть. 
Король умел со всеми ладить. С девчонками, служившими в школе, Король разговаривал с небрежной нежностью, с курсантами старался быть в приятельских отношениях, а перед старшими офицерами щеголял прекрасной выправкой и безоговорочной исполнительностью. 
Он красиво носил форму, и девицы с танцплощадки принимали его за летчика. Когда же его спрашивали, почему он сейчас не летает, Король туманно намекал на какую-то таинственную историю, в связи с которой он временно должен находиться не в воздухе, а на земле. И тогда его косые полубачки, вылезающие из-под сдвинутой набекрень фуражки, казались еще более привлекательными, и Король ходил по городку под звон осколков девчоночьих сердец. 
Среди молодых курсантов Король сыпал разными мудреными летными словечками, и новички были убеждены, что перед ними ас, случайно пересевший из кабины бомбардировщика в маленькую дощатую комнатку, увешанную спортивными грамотами и уставленную пыльными мельхиоровыми кубками. 
Король вел секцию акробатики, а Волков с первых же дней пребывания в школе был избран старшиной секции. 
В немногое свободное от караульной службы и занятий в УЛО время Волков тренировался под руководством лейтенанта Короля. 
Тренер не мог нарадоваться на своего ученика, а ученик совершенно ясно, до жалости сознавал пустяковость своего тренера как человека вообще, но не мог не отдавать ему должное как профессиональному акробату... 
- Как вы себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич? 
Волков открыл глаза, и боль, все усиливаясь и усиливаясь, снова стала разъедать его тело. Теперь он уже лежал в маленькой, очень светлой комнате, и трое в белых халатах стояли вокруг его кровати, а четвертый худой старик в очках - сидел рядом на стуле. 
- Как вы себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич? - повторил старик в очках. 
Волков с трудом вдохнул, набрал силы и ответил: 
- Хуже некуда... 
К своему удивлению, он ответил шепотом, но старик все расслышал и сказал без улыбки: 
- Есть куда и хуже. 
- Я здесь давно?.. - шепотом спросил Волков. 
- Нет, - ответил старик. - Третий день. 
- Что со мной? 
- Уйма всяких неприятностей. 
- Поправимых?.. - Волков задыхался от боли. 
- Вполне, - сказал старик. 
- Доктор!.. - отчаянно сказал Волков. - Вы же доктор? Да? 
- Да. 
- Доктор... - сказал Волков.- Вы мне дайте что-нибудь против боли... Или наркоз какой-нибудь... Мне бы хоть часок отдохнуть! Я посплю часок и опять буду терпеть... А сейчас у меня силы кончились... Вы меня усыпите как-нибудь ненадолго. 
- Дайте Дмитрию Сергеевичу бромурал с нембуталом, - сказал старик через плечо, и кто-то из 
стоящих за его спиной закивал головой. - Пусть поспит, отдохнет. 
- Спасибо, - сказал Волков. - Как вас зовут, доктор? 
- Гервасий Васильевич, - ответил старик и, не уверенный в том, что Волков разобрал его имя, снова повторил: - Гервасий Васильевич. 
Волков еще в четверг сказал партнеру: 
- Слушай, ты, любимец публики!.. У тебя совесть есть? 
Их номер только что кончился, и они, мокрые, задыхающиеся, стояли почти у самого занавеса и ждали униформистов, которые должны были принести реквизит с манежа. 
Партнер стягивал через голову креп-сатиновую рубашку, и, несмотря на то что рубашка была сшита блестящей, скользкой стороной внутрь, она никак не снималась, и Волков не видел лица партнера, а видел только его мокрую согнутую узкую спину со слабо обозначенными мышцами. 
- Я тебя спрашиваю, у тебя совесть есть? - повторил Волков. 
Партнер наконец стянул с головы рубашку и удивленно посмотрел на Волкова. Он тяжело дышал, и смазанный красный грим рта придавал его лицу застывшее печальное выражение.