ИнтерКыся. Дорога к «звездам»
— А хули толку? — снова прервал я его и с нежностью вспомнил своего приятеля — бездомного и бесхвостого Кота-Бродягу. — Ты что-нибудь сделал, чтобы помешать Ему и самому не стать окончательным говнюком?
— Сейчас сделаю, — ответил Рудольф. — И не смей больше меня перебивать! А то твой... Как его?
— Водила?
— Да. А то твой Водила сейчас допьет пиво и унесет тебя в этой идиотской сумке. И ты ни черта не успеешь узнать. Заткнись. Понял?
Вот тут мне показалось, что сейчас я услышу то, чего мне так не хватало! И я покорно сказал Рудольфу:
— Понял, понял... Все! Молчу, — и действительно заткнулся.
— После вчерашнего нашего разговора я много думал... — смущенно проговорил Рудольф. — Не насчет Кошек... Тут, я полагаю, нужно поставить крест уже навсегда.
— Ну что ты, Рудик... — фальшиво вставил я.
— Заткнись. Я много думал про твою клятву. Когда ты говорил про своего Шуру Плотникова...
— Плоткина, — поправил я его.
— Не важно, — сказал он. — Я подумал — хватит! Пора расставить точки над i.
— Это чего такое? — спросил я.
— В смысле — пора назвать вещи своими именами. Помнишь, когда ты спросил меня — не плохо ли мне, я сказал, что мне-то хорошо, а вот тебе плохо.
— Да.
— Так вот. Слушай. Сегодня утром, когда бар был еще закрыт и Мой готовил вчерашнюю выручку к сдаче в бухгалтерию, раздался стук в дверь...
И Рудик рассказал абсолютно леденящую душу историю. Я постараюсь кратко пересказать ее чуточку по своему, потому что Рудик все время прерывал основной сюжет длинными и красочными отступлениями, в которых было все: плач о проданной за кусок ветчины чести и свободе, стенания о загубленных в этой плавучей коробке годах, куча ФИЛОСОФСКИХ СЕНТЕНЦИЙ (так выражался Рудольф — я тут ни при чем...) о нравственном падении общества и самого Рудика, о поголовной искалеченности душ и так далее...
Нетрудно представить, как Рудик замусорил этим свой рассказ, если за это время мой Водила, слава Богу и на здоровье, не торопясь, успел высосать четыре бутылки «Фишера». Итак.
... Когда раздался стук в дверь бара, Бармен запер рассортированную валюту в стенной сейфик, завесил его большим календарем Балтийского морского пароходства и вышел из комнатки. В дверь бара постучали еще раз. Рудик клянется, что стук повторился с определенно заданной ритмичностью. Не спрашивая «Кто там?», Бармен приоткрыл дверь и впустил в бар... Лысого!
Как утверждает Рудик, Лысого бил нервный колотун. Бармен запер дверь на ключ и спросил его:
— Ты чего дергаешься, как свинья на веревке?
— Пойдем в твою каптерку, — дрожащим голосом сказал Лысый. Но Бармен откупорил банку «Туборга» и пододвинул ее Лысому.
— Пей. И стой здесь. Ты зашел опохмелиться после вчерашнего. Это часто бывает. Я пожалел тебя и нарушил инструкцию — впустил тебя в неположенное время. Невелика беда. А в каптерке — это уже «сговор». Мало ли кто из наших захочет заглянуть ко мне на такую же опохмелку? Бабки нашел?
— Да, где вы сказали. Но там две пачки по пять штук.
— Правильно. Так и должно быть. Одна тебе, вторая — твоему подельнику. Ему сейчас денежка ой как нужна! У него все, что нашустрит, — на лекарства для его бабы уходит, на гимназию для дочки... Так что ему лишних пять штук совсем не помешают.
— А если он не согласится? — спросил Лысый.
Тогда-то и произошло то, что привело Рудика к решению начать новую жизнь.
Бармен внимательно посмотрел на Лысого через стойку бара, натянул на правую руку резиновую перчатку для мытья посуды, вынул из-под стойки небольшой пистолет с длинным глушителем (мы с Шурой такие пистолеты раз сто видели по телевизору!), второй рукой сгреб Лысого за отвороты куртки, а пистолет сунул ему под нос. И сказал негромко, но отчетливо:
— Так вот, если он не согласится перегрузить ту пачку из своего фургона в микроавтобус «тойота» с мюнхенскими номерами «М-СН 74-26», который пойдет за вами от самого Киля, ты вот из этой «дуры» отправишь его гулять по небу. А вторые пять косых заберешь себе. Как за сверхурочные. Понял? — и отпустил Лысого, сунув ему пистолет за пазуху.
Лысый чуть не заплакал:
— Да вы что?! Я на такое не подписывался!..
Бармен стянул резиновую перчатку с руки и доходчиво объяснил Лысому, что если он этого не сделает, то тогда ему на помощь придет водитель микроавтобуса «тойота». Он профессионал высокого класса, и Бармен думает, что ему будет достаточно трех-четырех секунд, чтобы отправить на тот свет и моего Водилу, и Лысого одновременно. Так что пусть Лысый сам решает — стать бедным и мертвым или остаться живым и богатым...
А еще Бармен открытым текстом сказал, что это его последнее дело — он собирается на покой и рисковать провалом операции не имеет никакого права. В этом деле завязаны такие люди, что Лысый может умереть от испуга, если Бармен назовет хоть одну фамилию! Хотя в средствах массовой информации встречает эти имена чуть ли не каждый день. Вот такие пироги, добавил Бармен.
Тем более что это он запродал моего Водилу на ту винно-водочную фирму. Он рассчитал всю операцию. Он придумал способ транспортировки — взять пачку десятимиллиметровой фанеры в пятьдесят листов и в сорока шести вырезать круг диаметром в один метр. И образовавшееся пространство забить пачками кокаина, прикрыв сверху и снизу двумя листами фанеры с каждой стороны. А уже потом запечатать эту пачку — полтора метра на полтора — в плотный полиэтилен.
Это он на всякий случай купил ту смену русской таможни, которая отправляла судно в этот рейс. Это его немецкие партнеры постараются всеми силами смягчить внимание германской таможни, несмотря на все новые веяния... Это его последнее дело, и он должен выиграть его любой ценой!
— Судя по тому, как Мой был откровенен, я понял, что Лысому никогда не остаться живым и богатым, — мудро заметил Рудик. — Как только его функции закончатся — он сразу же станет бедным и мертвым.
Ну вот я и получил недостающие звенья в этой цепи... Я только с Барменом пролопушил. Но наверное, он был слишком умный для меня.
Я внимательно слушал толстого Рудольфа, а внутри, где-то между ушей, все время билась одна и та же мыслишка, почему-то раньше не возникавшая: какого черта я с самого начала посчитал, что обязан ехать с Водилой на целый месяц в Германию, к какому-то там Сименсу? Почему мне не пришло в голову слинять с этого грузовика сразу же по приходе корабля в Киль и спокойненько остаться на судне, точно зная, что через три дня я снова вернусь в Петербург, улягусь в собственное кресло и буду безмятежно подремывать, ожидая возвращения Шуры из редакции...