Олег Даль: Дневники. Письма. Воспоминания

Всегда смело входивший в каждую новую форму, новый жанр, перед таким сложным родом деятельности, как чтение стихов, Даль остановился словно в нерешительности. Играть на сцене и сочинять стихи — это не профессия, это особое состояние души. Поэтическое чтение для актера где-то на полпути из одного состояния в другое. Он искал свой путь, и, судя по тому, как были все ошеломлены прочитанным «И скучно, и грустно…» в конце эфросовского телеспектакля, когда Печорин бродит среди «старух зловещих, стариков», нашел его. Все были удивлены, а И. Андроников воскликнул: «Он владеет секретом Яхонтова — секретом медленного чтения». Да и сам Даль, подобно Яхонтову, мог сказать о себе: «Я не чтец, я актер, играющий стихи».
Через год после Печорина в телепередаче «Трубка коммунара», литературной композиции по рассказу И. Эренбурга, актер прочел стихотворение писателя. А еще через год снялся в фильме «На стихи Пушкина…» Шел поиск своего поэта. Им стал Лермонтов.
Встреча с одним из самых трагических русских поэтов предстала актеру как откровение. Она потрясла родством душ, мыслей, чувств, сходством болей и страданий за судьбы своих поколений, непониманием современников. Гений Лермонтова перешагнул через время. А благодаря удивительному трагическому таланту Олега Даля, его поразительному голосу поэт оказался приближен к нам. Приближен ровно настолько, чтобы мы услышали биение его сердца, его горечь и муки, а вместе с ним горечь и муки нашего современника. Две эпохи, разделенные веком, сошлись в невероятном сходстве общественно-социальных ситуаций и дали актеру возможность пробиться к душам и мыслям людей, предупредить их о грозящей им опасности.
Олег Даль часто записывал собственное чтение на магнитофон, считая это необходимым тренингом в своей профессии. А потом стирал. Но магнитофонная запись этого моноспектакля уцелела, как думали сначала — случайно. Однако случайно так не бывает. Просто знал, что уходит. Правда, Даль знал и другое — что должен остаться, что останется. Мистики в этом не было. Было провидение художника, знающего свое предназначение. «Талант — это вера в себя», — сказал он как-то. Он твердо верил в свой талант, в свой дар нести людям волнующие их мысли, чувства, быть им нужным. Поэтому продолжал работать, невзирая ни на что. И оставил нам и эту пленку, и свой рукописный архив, свой дневник. Поэтому так трудно поставить точку в конце этого рассказа об Олеге Дале, так как это не конец, а только начало его второй жизни — после смерти.
  
МАТЕРИАЛЫ ИЗ АРХИВА
 
  
Стихотворения
 
 
Все архивные материалы публикуются с сохранением особенностей написания оригинала
 
 
 
 ТЕАТР 
 
 
 
Там за окном я видел купол и крест.
 
Две нити перекрестия — под ним лежал поэт,
 
А по пригорку разбежались липки,
 
Похожие на маленьких девчонок,
 
Отрезавших косу, и потому
 
Напуганных своей незащищенной новизной.
 
Хромой милиционер нес на плече гитару.
 
За ним бежала, улыбаясь,
 
Лохматая и грязная дворняжка.
 
 
 
Я был один. Я думал, мне казалось.
 
И мысль моя была как малая и чистая песчинка.
 
Она не отнимала много сил,
 
И ветер чувств по собственному
 
Произволу ее то наземь опускал,
 
То в небо возносил. Соединял
 
С другой песчинкой, с третьей, с миллионной.
 
И создавал бархан из ощущений.
 
И разрушал, и вновь выстраивал.
 
И так до бесконечности.
 
 
 
О ветры, переменные, капризные,
 
Строители и разрушители безумные!
 
Кто вас посеял, кто пожнет вас?
 
 
 
Лежи, поэт, — ты умер, я устал.
 
Я видеть сны хочу.
 
Ведь сны излечивают душу.
 
 
 
 
 ПРОГУЛКИ С ЧЕРНЫМ КОТОМ 
 
        В. Ю. Ник. На день рождения. 
 
        Июль 1980 г. 
 
 
 
Смотри, смотри, пришла луна,
 
Какая красная, ущербная.
 
Душа — усталая струна
 
И тихая, как воскресенье Вербное.
 
Там силуэтом мягкий зверь
 
На подоконнике иконовом,
 
А позади закрыта дверь,
 
И тишиной весь мир окован.
 
И только мерное тик-так,
 
И мягкие удары ночи.
 
А на полу лежит пятак
 
Тяжелой точкой в многоточии.
 
Смотри, смотри, ушла луна,
 
Такая светлая и тонкая,
 
Как набежавшая волна
 
На одинокий берег звонкий.
 
 
 
 
 * * * 
 
                        В. Высоцкому. Брату
 
 
 
Сейчас я вспоминаю…
 
Мы прощались… Навсегда.
 
Сейчас я понял… Понимаю…
 
Разорванность следа…
 
Начало мая…
 
Спотыкаюсь…
 
Слова, слова, слова.
 
Сорока бьет хвостом.
 
Снег опадает, обнажая
 
Нагую холодность ветвей.
 
И вот последняя глава
 
Пахнула розовым кустом,
 
Тоску и лживость обещая,
 
И умерла в груди моей.
 
Покой-покой…
 
И одиночество, и злоба,
 
И плачу я во сне, и просыпаюсь…
 
Обида — серебристый месяц.
 
Клейменость — горя проба.
 
И снова каюсь. Каюсь. Каюсь,
 
Держа в руках разорванное сердце…
 
 
Монино. Январь. 1981 г.
 
 
 
 НОЧНОЙ ПУТЬ 
 
 
 
Дорога Дорога
 
Обочина Ночь
 
Стеклянный туман
 
Звенящий бетон
 
Скрипящий уклон и
 
Деревья Деревья
 
Летящие прочь
 
Непрочность колес
 
И воздуха стон
 
Вверху одиноко
 
Повисла звезда
 
Внизу у дороги
 
Кошачьи глаза
 
 
 
 
 * * * 
 
 
 
Мне снилось…
 
Поле. И овраг. И пересохшая трава.
 
Шуршанье ветра. И опять овраг.
 
И далеко
 
Летела лошадь. Горизонт рвала
 
Осипшим ржаньем…
 
Одиноко…
 
Солнце уходило. Все стало красным.
 
Только тень моя чернела.
 
И жаркий ветер стих, а воздух стал тяжел.
 
 
 
А лошадь?
 
Как будет жить одна? Без седока?
 
И крик ее в моей душе навеки
 
Поселился…
 
И мечется. И бьется, и хрипит,
 
И вырваться не может.
 
 
 
Так жизнь промчится
 
Одиноким зверем. Нигде свой путь
 
Не отмечая вехой,
 
Питая душу призрачною верой,
 
Что память о тебе
 
Останется в степи безмолвной
 
Гулким эхом…
 
 
Январь. Монино. 1981 г.