Каменный Пояс, 1980

И все-таки было одно спасительное мгновение! Репшнур захлестнуло за крошечный скальный выступ. Женька хватнул руками за камень, за другой — как-то сумел зацепиться; мне нельзя было падать на него, и те спасительные камни прошли мимо меня — репшнур тенькнул звонко и пронзительно, как лопнувшая струна. Дальше был воздух, один только воздух. И обжигающий снег…
Я слышал твои шаги, дружище! Я слышал твой голос: «Валька, погоди, не умирай! Валька, стой! Не надо…» Я хотел сказать тебе: «Пусть Слава и Виктор простят меня. Я любил вас всех!» — и даже открыл глаза. Но небо почему-то было черным.
Вот и все. Салют, мужики!
* * *
 
 
Летят сквозь горы облака,
 
Вновь ледоруб в моих руках,
 
И ветры мне пуховку теребят.
 
А я иду меж облаков
 
Над языками ледников —
 
И снова мне, прости, не до тебя!
 
Но ты зови меня, зови —
 
Ты говори мне о любви,
 
Загадочно смотри в мои глаза
 
И по ночам, в тревожных снах,
 
Желай, чтоб снилась ты одна,
 
Проси, чтоб воротился я назад!
 
Здесь в небо дыбится стена,
 
Поет веревка, как струна,
 
И снова лед разбуженно звенит,
 
И снег печатает следы,
 
И лишь полшага до беды,
 
Когда кричит товарищ: «Подтяни!»
 
И пусть победа непроста,
 
Пусть беспощадна высота,
 
Но все же есть единственный секрет —
 
Там, на верху той высоты,
 
Стоишь немыслимая Ты,
 
Которой в целом мире лучше нет…
 
 
Март, 1979. Стихи неизвестного автора
 
  
Людмила Сосновская
 
ОТЕЦ
 
Стихотворение
 
 
 
Отец с войны вернулся без медалей,
 
Он полвойны провел в госпиталях.
 
Мы раны на его груди считали,
 
В плечах его осколки и руках.
 
И вопреки законам медицины,
 
Когда порой я слышу о войне,
 
Один осколок от фашистской мины
 
Я остро ощущаю — он во мне.
 
Холодный, острый, как у горла нож.
 
Во мне он, здесь,
 
Чуть-чуть правее сердца,
 
И с ним спокойно жизнь не проживешь.
 
Он мне не даст
 
Погрязнуть в благодушье,
 
За спины скрыться,
 
Отступить назад.
 
Я, как отец, коль это
 
                                 будет нужно,
 
С ним, словно с пропуском,
 
                                         приду в военкомат!
 
 
  
Антонина Юдина
 
СТИХИ
   
* * *
 
 
 
Как в майский полдень небо чисто!
 
Как безмятежно все цветет!
 
И дочь венок мне золотистый
 
Из одуванчиков плетет.
 
И ощущаю я невольно,
 
Весенним воздухом дыша,
 
Что молода и белоствольна
 
Во мне живет моя душа.
 
Метели не сгубили душу
 
И насовсем не замели,
 
А лишь спасли от равнодушья
 
К весенней радости земли.
 
И наделили тайной властью
 
Смеяться в западне беды,
 
И даже в счастье, даже в счастье
 
Жить, задыхаясь от мечты…
 
 
  
* * *
 
 
 
Что мне необретенная утрата?
 
Чужая боль — мы перед ней равны.
 
Я приходила к матери солдата,
 
Погибшего в последний год войны.
 
Портрет и письма властвовали в доме,
 
И бабка сокрушалась надо мной:
 
«Как жалко, что вы не были знакомы,
 
Была б ему ты лучшею женой».
 
Я соглашалась, помогая верить,
 
Что сыну я единственно нужна,
 
Что молодость годами не измерить,
 
Что так и было б, если не война.
 
Как время мчит. На жизнь и на слова
 
Сейчас смотрю я пристальней и строже.
 
Вот жаль, что мать, когда б была жива,
 
Жену ему искала помоложе…
 
 
  
Анатолий Занин
 
ЭТА ЧУДАЧКА ЗЫРЯНОВА
 
Рассказ
 
1
Зырянова приходит в конторку всегда с каким-нибудь фокусом. То пропоет с порога новую частушку, то начнет сыпать цеховые новости — не остановишь. Распахнется дверь, покажется синий берет на тугих кольцах каштановых волос, белое с румяными щеками лицо — жди, значит, очередного выверта. Даже инженер по труду Ольга Петровна, молчаливая, с вечно усталым лицом, завидев Зырянову, оживляется, откладывает бумаги.
У окна сидит экономист цеха Зоя Бегунова, задумчивая девушка с чуть раскосыми насмешливыми глазами на смуглом лице. Она убирала за уши пряди черных волос и поглядывала на конструктора Киреева. Побасенки Зыряновой Зоя слушала вполуха.
— Не веришь, Зоенька? Убей меня бог, сущая правда! И знаешь, этот парень тебе бы подошел…
Зоя засмеялась и оглянулась на Киреева.
— Но приметил меня, — продолжала Зырянова. — Правда, он был чуточку выпимши, да солнышко закатилось — не разглядел толком. Приглашает в кино. Ну, я и пошла… И верно ведь оказалось. Сидим это, смотрим итальянскую картину. Мафия, стрельба среди бела дня, красивую девушку усыпляют и замуровывают в колонну из бетона… Так вот, смотрю я, переживаю, а он мне руку жмет. Я засмеялась. «Ошибся маленько, — говорю. — Старовата для тебя». — «А от меня девушка ушла», — говорит он. «Ах ты, рыбонька, — я ему, — не кручинься. Еще найдешь себе хорошую дивчину. Ты только поищи хорошенько». Довела до дома, обождала, пока мать в квартиру впустила. Тут кино и конец…
Киреев усмехнулся:
— Если я правильно понял, вы утешили еще одного несчастного, товарищ Зырянова.
— Вон чего… «Товарищ Зырянова»…
Киреев с вжиканьем провел несколько линий кохиноровским карандашом, склонился над доской.
Он считался толковым конструктором, был председателем цехового БРИЗа, а еще… еще собирал старые патефонные пластинки. За пластинку с «Нищей» Вадима Козина не пожалеет никаких денег, а за «Андрюшу» Клавдии Шульженко готов отдать «Песняров».
Дома у него вся комната опутана проводами, динамики различных размеров и конструкций расставлены по углам и подвешены к потолку.
Надевая радионаушники, Киреев забирался в постель и включал электрофон. Он собирался в круиз вокруг Европы и усиленно изучал французский по новейшей методе — во сне.
— Платоша… Ты нарисовал блок, на какой я тебе давеча предложение принесла? — спросила Зырянова.
— Если по каждому вашему предложению чертежи разрабатывать, так мне сутками из цеха не вылезать, — ответил Киреев.