Греховный поцелуй

– Безумно, – подтвердила Сьюзен. – Я делаю ударение на слове «безумно». Она долгие годы унижалась перед ним, ставила ему всевозможные ультиматумы. Но с таким хамом, как Хедерингтон, это не имело успеха. У него был единственный ответ на это: он принимался ухаживать за другими женщинами. По слухам, Франсина приняла предложение Бенедикта, чтобы вызвать ревность Хедерингтона, но, так как он не попытался вернуть ее, она была вынуждена идти до конца и выйти замуж.
– Но все это, похоже, давняя история, – нахмурилась Эванджелина.
Сьюзен кивнула:
– Верно. Но мне известна и недавняя. Я случайно услышала, как Франсина говорила Хедерингтону, что, если им повезет, он сможет одарить ее тем, на что не способен ее муж.
– Чем он мог бы одарить ее?
– Младенцем, Эванджелина.
Эванджелина открыла рот от удивления:
– Бенедикт Радерфорд не может стать отцом?
– По-видимому, не может.
– Но ведь у Франсины растет живот!
– Что? – изумилась Сьюзен.
– В этом-то и дело! Вот почему она совершила убийство. Чтобы стать матерью следующего наследника.
Сьюзен широко раскрыла глаза:
– И что нам теперь с этим делать?
– Мы ее остановим. – Эванджелина стремительно распахнула дверь: – Скорее за ними, пока еще не поздно!
– Постойте! Возьмите это. – Сьюзен открыла выдвижной ящик с дорожным комплектом письменных приборов и сунула в руки Эванджелины сложенный листок. – Это копия скандального листка, в котором появилась эта колонка. Я сохранила все статьи, чтобы напоминать себе, что происходит, когда не хранят секретов.
Эванджелина взяла бумагу и бросилась на поиски Гэвина.
Она застала Гэвина с кистью в руке, добавляющим на холсте несколько завитков к роскошной гриве ее волос.
– Гэвин, я… Ангелы небесные, это я?
Он кивнул, не видя смысла отрицать это.
– Мне казалось, ты хотел написать меня обнаженной.
– Я подумал, что если напишу тебя одетой, то смогу повесить портрет на виду и буду им любоваться. Если, конечно, меня не приговорят за убийство.
– Никогда. – Она сунула ему в руки обрывок газеты. – За этим я и пришла к тебе. Я знаю, кто убил лорда Хедерингтона.
Он отбросил кисть и взял у нее листок бумаги.
– В самом деле? Кто?
– Франсина Радерфорд. Она беременна от Хедерингтона. – Эванджелина жестом указала на обрывок газеты в его руке: – Прочти эту статью, и ты поймешь. Бенедикт уже приказал заложить их карету, но Сьюзен позаботится о том, чтобы она не уехала. А я прибежала сказать тебе.
Сердце Гэвина бешено забилось. Постой! Если можно не опасаться виселицы, это означает… это означает…
– Постой, – сказал он умоляюще, привлекая Эванджелину в объятия. – Не покидай меня. Не уезжай. То, что я сказал прошлой ночью, правда. Я хочу… Подожди меня. Я сейчас вернусь. Только хочу убедиться, что Франсина не улизнет до приезда судейских.
Он прижался к ее губам поцелуем и выпустил из объятий. Но только на мгновение. Слава святым! Если Франсина будет арестована, он сможет выполнить все обещания, которые так хотел дать Эванджелине прошлой ночью.
– Я буду ждать твоего возвращения, – пообещала она, улыбнувшись. – Откровенно говоря, мысль об отъезде вызывает у меня желание утопиться в ближайшей реке.
По его рукам пробежала дрожь. Не успев задуматься над своими словами, он сказал:
– Так погиб мой отец.
Эванджелина побледнела:
– О нет. Я не собиралась… я думала о карете… и знала, что ты ничего с ней не сделал, но…
– Я во всем виноват.
? Что?
Эванджелина отступила на шаг и остановилась, безвольно опустив руки.
Он содрогнулся и решил все ей рассказать.
– Помнишь, моя сестра упомянула о моей любви к скачкам?
Она кивнула, хмурясь. В глазах ее застыл страх.
Черт возьми! Он не хотел ей рассказывать об этом… но она заслуживала правдивого признания. Она должна была услышать его от него, а не питаться слухами и видениями.
Он испустил долгий вздох:
– Мне было семнадцать лет. Я проводил каникулы дома. Приказ отца «позаботиться о моей безопасности» я воспринял как еще одну попытку управлять моей жизнью. Он хотел меня лишить возможности участвовать в скачках? Отлично. Как только он отвернулся, я умчался в его уже заложенной карете. Один. Бесшабашный. Я услышал тошнотворный скрип, заставил лошадей остановиться, спрыгнул на землю. Удивительно, что я не погиб тогда же на месте. Еще четверть часа, и передняя ось разломилась бы пополам. При той скорости, с которой неслась карета, я был обречен.
Голова Эванджелины склонилась к плечу, выражение ее лица было смутным.
– Судя по всем отзывам, ты был неисправимым дьяволенком, но я не вижу, как твое безрассудство могло сделать из тебя убийцу.
– Моей первой ошибкой было то, что я поссорился с отцом на глазах слуг и брата с сестрой. Я кричал, что он не может заставить меня делать то, что я не хочу, и что он пожалеет, если попытается. Второй моей ошибкой было то, что я не обратил внимания на запрет отца, продиктованный лучшими намерениями, и умчался сломя голову в его карете. Моей третьей ошибкой…
Она положила теплую руку на его плечо, нежно его погладила:
– И что же стало твоей третьей ошибкой?
– Я не сказал ему о сломанной оси, – произнес Гэвин, откашлявшись, потому что слова не шли у него с языка. – Я знал, что карета в опасном состоянии, и не сказал ни слова. Не смог. Я знал, что отец придет в ярость.
Он закрыл глаза, чтобы отгородиться от воспоминаний, но это не подействовало.
Когда он снова их открыл, лицо Эванджелины было искажено ужасом.
– Я хотел на следующее утро заменить сломанную ось. Я не знал, что отец с матерью собираются уехать из дома и ужинать в другом месте. Карета ждала их. Она была готова. Если бы я задумался, мог бы понять, вспомнить. Но я не думал.
Он с трудом сглотнул.
– И это случилось.
Эванджелина прижала руку ко рту и, бледная, прислонилась к стене.
– Вот так, – заставил он себя продолжать, – всего через час после нашей громкой ссоры отец с матерью выехали из дома в сумерках, направляясь к смертельной ловушке. Они были настолько возмущены мной, что даже не захотели попрощаться, и потому я не знал об их отъезде, пока не услышал крики.
Он громко и судорожно вздохнул:
– Мою мать выбросило из коляски. Она умерла на моих руках. Отец вместе с каретой и лошадьми перевалился через парапет и упал в реку.
Эванджелина выглядела больной.
– Люди говорят… – продолжал он.
О Господи! Одному Богу известно, что они говорят. Он дал им пищу для сплетен.
– К рассвету о трагедии стало известно всем, как и о моей дурацкой угрозе. Первое, что сделал мой брат, унаследовав титул виконта, – выгнал меня. Я не мог его винить.
Эванджелина покачала головой, слепо нащупала дверь и, спотыкаясь, вышла в коридор.
Гэвин в ужасе замер. Он сказал ей правду, и теперь она была в таком же ужасе, как все остальные. Гэвин предупреждал ее, что он скверный человек. Предупреждал!
Гэвин сунул в карман сложенную в несколько раз бумагу и побежал следом за ней.
Она была еще недалеко, за дверью, стояла, прислонившись спиной к стене, обхватив себя руками. Когда он оказался перед ней, прошло несколько мгновений, прежде чем она встретилась с ним взглядом.
– Ты всем сказал, что не собирался убивать своих родителей? – спросила она деревянным голосом. Глаза ее были пустыми.
– Дэвид был слишком разгневан, чтобы говорить со мной. Я поехал к Роуз сказать, что родители не вернутся, и объяснить почему. Она уже знала. И не впустила меня. Bсe от меня отвернулись. Я стал отверженным.
Эванджелина крепче обхватила себя.
– И что ты тогда сделал?
– Я принялся за работу. Я ничего не умел делать, мне было не на что жить. Тогда я переехал в Брейнтри и Бокинг  [4], сколотил состояние. В конце концов я купил дом, стал получать прибыли, вспомнил о своей любви к искусству. И вдруг не более чем месяц назад выяснил, что глубина кармана обратно пропорциональна мнению высшего света.