Диана (Богини, или Три романа герцогини Асси - 1)

- В самом деле... Тамбурини? - повторила герцогиня. - У него есть манеры, которым они учатся в ризницах. Дома он должен быть грубым. 
- Он сын крестьянина и по натуре крестьянин со всеми его качествами. Самое характерное из них - скупость. Бедная Лилиан не разбогатеет от своих грехов. 
- К чему же это варварство, к чему? 
- Три года тому назад Лилиан любила принца Маффа. Я не говорю, что она не любит его и теперь. Ему нужны были деньги. После нескольких недель высокомерного кокетства она при известии о его помолвке потеряла голову и письменно предложила ему себя. Письмо ходило по рукам в клубе принца, и старуха Кукуру, чтобы спасти, что можно было, свела свою дочь с Тамбурини. 
- С ничтожным священником! Какая нетребовательность! 
- Монсеньер Бурнсгеймб тоже был ничтожным священником, когда княгиня снизошла до него. Впоследствии из него вышел кардинал. Мать надеется, что пурпур последует за дочерью в постель ее монсеньера. Что вы хотите, в такие вещи верят. Кроме того, для погибшей девушки постель монсеньера - настоящая очистительная ванна. Я не знаю, герцогиня, а знаком ли вам этот взгляд набожных людей? 
- Я ничего не имею против такого взгляда, если только он принесет пользу бедной маленькой Лилиан. 
- О, многие считают ее проступок уже искупленным, и через некоторое время она могла бы прилично выйти замуж, если бы... 
- Если бы она не была так печальна, эта печальная княжна. 
- Не только печальна. К своему несчастью, она, очевидно, придает значение человеческому достоинству. Я почти боюсь, что внутренно она возмущена! 
- Она знает, по крайней мере, почему. А кардинал? Он допустил все это? 
Карета свернула; они находились, возле церкви Иисуса. С Корсо двигались группы возвращающихся из театра. Шумящие шелком женщины за столами перед ярко освещенными кафе приближали свои накрашенные лица к усам щеголей. К смеху и жужжанью голосов на тротуарах, к звону денег и хрусталя, к унылым зазываниям старух и детей с газетами и восковыми спичками присоединялись отдаленные звуки оркестра, как будто встречались друг с другом ночные птицы. 
- Кардинал? - сказала Бла, - он был всегда бабой, как выражается его подруга. В их дуэтах мужскую партию исполняла всегда Кукуру. Теперь песня кончена, он избавился от насилий ее грубого голоса. Только страсть к дорогому старому хламу была в состоянии дать ему силы для этого. Теперь он наслаждается своей независимостью и с упрямством слабых не дает старой подруге даже того, что должен был бы, как порядочный человек, давать ей. 
- Значит, он обыкновенный эгоист? 
- Нет, не обыкновенный! Утонченный, при случае способный сделать и добро, исключительно из любопытства и не веря в добро. Если пощекотать его женское любопытство, он, пожалуй, мог бы даже отнестись с участием к борьбе народов за свободу! 
- Но любить свободу... 
- Никогда. Она останется ему так же безразлична, как и вопрос, будут ли через двадцать лет еще существовать князья церкви. С него достаточно, что он сам - князь. 
- Этот старый человек неприятно холоден. Не принадлежит ли он к чешским Бурнсгеймбам? 
- Он происходит из рода бряцающих саблями вояк с запахом конюшни, от которых он должен был прятаться со своей хрупкостью и духовностью. Я представляю себе, что юношей он много лицемерил, сделался нелюдимым и болезненно себялюбивым. Священническое одеяние он надел только потому, что в той среде для такого характера, как у него, это был единственный способ быть признанным. Новый папа очень любит его, они помогают друг другу при сочинении латинских од на тему о глухоте или эпистол о приготовлении салата из цикория. Вы заметили, герцогиня, как он смотрит на свои медали и геммы? С глубоко-тревожной любовью, не правда ли, и с завистью? 
- С завистью? 
- Потому что они переживут его. 
После некоторого молчания Бла прибавила несколько тише: 
- В конце концов, из всех нас, собравшихся сегодня вечером, он, может быть, все-таки единственный, которого можно назвать счастливым. 
- Вы забываете Винон Кукуру? - заметила герцогиня. 
- О, Винон: девушка, каких много, беззаботная и веселая. За столом, в пансионе за шесть лир, где княжеская семья Кукуру для рекламы живет за пять, она насмехается над немцами. 
- А Сан-Бакко? 
- Вполне счастлив он, вероятно, бывает только при парламентских дуэлях, которых у него ежегодно происходит две или три. Его словесное воодушевление, которое вы знаете, служит ему только заменой рукопашного. Правда, он любит высокие идеи и верит в них, потому что он христианин и рыцарь. Но они должны также давать ему право на действия, которым... как бы сказать, недостает буржуазной солидности. 
- Он беден. Как собственно он живет? 
- Он живет свободой и патриотизмом. Так как он подарил свое состояние стране, то он считает каждого земляка своим должником. Он уже целые годы живет в отеле "Рим"; за обедом его всегда окружает целый рой адвокатов, журналистов, любопытных и людей, которым надо, чтобы старый борец засвидетельствовал их любовь к отечеству или их радикализм. Один единственный раз хозяин осмелился послать ему счет. Сан-Бакко велел позвать его. "Это для меня? - спросил он, хмуря лоб. - Как, вы хотите получить деньги от меня... от меня? Разве я требую от вас денег за то, что ежедневно множество людей только ради меня съедает ваш скверный обед?" И он вышел, красный от гнева, оставив пять лир лакею. 
Герцогиня сказала серьезно: 
- Его честь зависит для него от взглядов, а не от поступков. Это привилегия немногих. 
- Немногих... не буржуа, - сказала Бла. 
Окрестности форума спали в безмолвном мраке. Века отодвигали эти камни на целые миры от существования честного народа, пьющего вино и играющего в морру, от крадущихся отверженцев в новых строениях, от бледных кутил перед кафе. Порой по призрачным ступеням храма у самых окон кареты всходила стройная колонна, одетая в лунные лучи. У темных, недвижных стен Колизея, под Аркой Константина, копыта и колеса будили слабый отголосок, точно запоздалый остаток давно замершего эхо. Затем, белая меж черных стен монастырей и кипарисов дорога стала подниматься вверх, на Монте Челио. Герцогиня глубже откинулась на сиденье.