Диана (Богини, или Три романа герцогини Асси - 1)

- Я знаю, он преследует вас. Останьтесь хоть вы холодны и стойки! Хоть одна порядочная женщина... Как я уважала бы вас! 
Герцогиня не успела ответить. Она ощутила еще раз пожатие холодных пальцев на своей теплой руке, затем Фридерика отошла к прислушивавшимся придворным. Фили тотчас же очутился возле герцогини. 
- Она жаловалась вам на меня? - прошептал он. - Конечно! Настоящий крест - эта женщина. Неужели она не может быть покладистее? Взяла бы пример с моей мамы! Та только на днях подарила папе портрет Беаты в натуральную величину. Моя мама благородная женщина, удивительно благородная женщина, вы не находите этого, герцогиня? 
- А, королева подарила его величеству портрет его приятельницы! 
Она отвернулась; она вдруг почувствовала, как далека она от этих людей и их душевной жизни. 
- Вы были сегодня молчаливы, ваше высочество, - сказала она. - Надеюсь, вы не в мрачном настроении? 
- Как же иначе! Здесь, у моей жены я получаю только чай, - хоть плачь! Когда у меня нет коньяку, герцогиня, я сейчас же начинаю думать о своем неудовлетворенном честолюбии и о том, какой я неудачник. Тогда мне хочется надеть свой белый воротник. 
- Белый воротник? 
- Вы еще не знаете? Мой воротник инфанта, белый, шитый золотом и подбитый соболем. Да, герцогиня, точь-в-точь, как воротник дона Карлоса. Ах, дона Карлоса я люблю, как родного брата! И не братья ли мы? Его судьба такая же, как моя. Неудовлетворенное честолюбие папы - все совершенно то же. У меня - мой Гиннерих, у него - его Родерих. Только с мачехой разница: я совсем не хочу Беаты; только она хочет меня... Но костюм инфанта, в самом деле, шикарен, вы не находите, герцогиня? Если бы я мог когда-нибудь показаться вам в нем. Я хочу просить вас... 
Он поднялся на цыпочки и шепнул, дрожа от желания: 
- Герцогиня, доверьте дону Карлосу ключ от вашего кабинета! 
Она откинула голову, чтобы не чувствовать его дыхания. Она не поняла его просьбы и равнодушно заговорила с подошедшим бароном Перкосини. Наследник престола погрузился в свои мысли. 
Камергер сказал: 
- Наш первый обмен взглядов на отношение к народу, вероятно, вызвал в вашей светлости различные мысли. Не правда ли, каждое слово отзывалось провинцией. Все - с такой важностью и без всяких сомнений. Приходится идти за всеми... но про себя улыбаешься, как улыбаются в Париже. 
Он тонко улыбнулся. 
- Я надеюсь, что ваша светлость не смешиваете меня с моими здешними друзьями. 
Она возразила: 
- Конечно, нет. И скажите, пожалуйста, господам Палпоюлаи и Тинтинович, а равно и их супругам, что я их не смешиваю ни с кем. 
Она простилась с принцессой. Фили хотел выскользнуть из двери вслед за нею, но тяжелый взгляд адъютанта приковал его к месту. 
Едва герцогиня очутилась за дверью, как все эти оставшиеся позади лица исчезли из ее памяти, точно погрузившись опять в густой туман скуки и ограниченности. Усталая и расстроенная, вспоминала она несколько бесцельно бродивших фигур, между которыми сновали лакеи с чашками чаю и конфетами. В следующие дни она с удовольствием думала о Павице; его слова раздавались у нее в ушах, они звучали почти значительно. Она написала ему. 
* * * 
Он тотчас же явился в безукоризненно сшитом сюртуке. Свою шляпу с полями он оставил в передней. Она подумала: "Он мог бы быть государственным человеком". 
- Вы уже однажды сидели в тюрьме, - сказала она. - Это может легко случиться опять. К вам относятся недоброжелательно. 
Он сел с жестом, в котором выражалась вся тяжесть его презрения. 
"Нет, не государственный человек, - подумала герцогиня. - Но почти артист". 
Павиц заявил: 
- Ваша светлость, в опасности я сильнее всего. Тогда, прежде чем придворные лизоблюды наложили на меня руки, я жил опьяненный сознанием своей силы. Я говорил ежедневно, по крайней мере два раза, с народом, я не отгонял от своего порога ни одного из угнетенных и обремененных, а между тем мне приходилось тогда ухаживать за смертельно больной женой. Я могу сказать, ваша светлость, что я оплакивал жену под остриями кинжалов. 
Он сделал несколько твердых шагов; ему стало трудно сидеть на месте. Его голос смягчился в интимной обстановке. На воздухе он раздавался далеко вокруг, здесь он осторожно жался к штофным обоям и терялся в темных углах. Только его движения оставались широкими, как-будто он стоял на морском берегу, в обширных равнинах, и его должны были видеть самые задние из десятков тысяч зрителей. 
- Ваша жена умерла? 
- Они оторвали меня от ее трупа. Я читал библию. Потому что... 
Он сел. 
- Потому что я имею обыкновение читать библию. 
- Для чего собственно? 
Он посмотрел на нее с глубоким изумлением; затем сказал, запинаясь: 
- Для чего... для чего... Ну... это доставляет мне радость... и это помогает, ваша светлость, это помогает. Как часто я молился в опасности, во время странствований по ущельям Велебита и его крутым откосам. Еще совсем недавно, во время одного переезда с бароном Рущуком. Мы ехали по делам, был яростный северный ветер: ваша светлость, помните. Наша лодка чуть не перевернулась, на нас надвигалась чудовищная волна. Я не смотрел на нее, я смотрел на небо. Волна отхлынула перед самой лодкой. Я обернулся к еврею, он был мертвенно бледен. Я сказал только: я молился. 
Она разглядывала его. 
- От вас, доктор, я узнаю все новые вещи... И все вещи, которых я не ждала от вас. 
Он скорбно улыбнулся: 
- Не правда ли? Революционер не должен иметь сердца, трибун не должен иметь частной жизни? Но я набожный сын бедных людей, я люблю свое дитя и читаю с ним вечернюю молитву. Душевная жизнь моего народа, ваша светлость, вот чего никогда не поймут эти чужие, живущие среди нас. 
- Опять чужие. Скажите, Пьерлуиджи Асси, проведитор Венецианской республики, был чужим в этой стране? 
Он смутился, поняв свою ошибку. 
- Я не принадлежу ни к итальянцам, ни к морлакам. Ваш народ не интересует меня, любезный доктор. 
- Но... любовь целого народа! Ваша светлость, вы не знаете, что это значит. Посмотрите на меня, меня окружает изрядное количество романтики. 
- Это вы уже говорили... Воспламенить меня могла бы мысль ввести в этой стране свободу, справедливость, просвещение, благосостояние.