Том 1. Произведения 1926-1937

Костомаров (историк).
 
 
Тринадцать лет.
 
Двенадцать лет.
 
Пятнадцать лет.
 
Шестнадцать лет.
 
Кругом одни кустарники.
 
 
Грибоедов (писатель).
 
 
О чём тут быть может разговор,
 
ясно что он вор.
 
Крутые волшебные виденья
 
мне душу посещают.
 
Неизъяснимые больные наслажденья
 
они мне обещают.
 
Мой ум они вскружили,
 
я сам теперь как белка в колесе.
 
Создания нездешние уйдите,
 
я еду в Грузию сегодня как и все.
 
 
Бледные на тарелке четыреста тридцать три испанца воскликнули одногласно и недружелюбно:
 
 
Убийству произойти пора-с.
 
 
И тут свершилась тьма-темь. И Грудецкий убил Степанова-Пескова. Впрочем о чём тут говорить.
Все вбежали в постороннюю комнату и увидели следующую картину. Поперёк третьего стола стояла следующая картина. Представьте себе стол и на нём следующую картину.
 
 
Воззрясь на картину,
 
Грудецкий держал
 
в руке как картину
 
кровавый кинжал.
 
Ложилась на землю
 
и капала кровь,
 
вращалась земля
 
и планеты кружились.
 
Лежал на полу
 
Степанов-Песков
 
подобно орлу
 
без сапог и носков.
 
Лежал он босой
 
как шиповник.
 
Укушен осой
 
был чиновник.
 
 
Тут снова входит Лиза и кричит:
 
 
Ага-ага я говорила, что убийство свершится.
 
 
Все на неё закричали, все зашикали.
 
 
Тише, Лиза, Лиза, тише, тише, вы одна из двух.
 
 
Потом опять стал говорить он.
Он.
 
 
Мы видели бедное тело,
 
оно неподвижно лежало.
 
В нём жизнь непрерывно редела
 
под диким ударом кинжала.
 
Глаза как орехи закрылись.
 
Что знаем о смерти мы люди.
 
Ни звери, ни рыбы, ни горы,
 
ни птицы, ни тучи мы будем.
 
Быть может страна иль диваны,
 
быть может часы и явленья,
 
морские пучины, вулканы
 
имеют о ней представленье.
 
Жуки и печальные пташки,
 
что тихо летают под тучей
 
в своей небогатой рубашке,—
 
для них смерть — изученный случай.
 
 
Он.
 
 
Который час.
 
Они бегут, бегут.
 
 
Он.
 
 
Я обратил внимание на смерть.
 
Я обратил внимание на время.
 
 
Он.
 
 
Они бегут, бегут.
 
 
Он.
 
 
Вновь курсистка появилась,
 
как лапша,
 
и студент над ней склонился,
 
как душа.
 
И курсистка состоялась,
 
как цветок.
 
Тройка быстрая умчалась
 
на восток.
 
 
Он.
 
 
Который час.
 
 
Он.
 
 
Листва стоит в лесу как гром.
 
 
Он.
 
 
Сейчас я буду говорить.
 
 
 
Уже усталая свеча
 
пылать устала как плечо,
 
а всё курсистка говорила —
 
целуй Степан ещё ещё.
 
Ты мне и ноги поцелуй,
 
ты мне и брюхо поцелуй.
 
Степан уж был совсем без сил,
 
он страшно вдруг заголосил:
 
я не могу вас целовать,
 
сейчас пойду в университет
 
наук ученье изучать:
 
как из металла вынуть медь,
 
как электричество чинить,
 
как слово пишется медведь,—
 
и он склонился как плечо
 
без сил на милую кровать.
 
 
Тут пришёл Козлов и стал лечиться. Он держал бруснику в руках и всё время страшно морщился. Перед ним вставали его будущие слова, которые он тем временем произносил. Но это всё было не важно. Важного в этом ничего не было. Что тут могло быть важно. Да ничего.
Потом пришёл Степанов-Терской. Он был совершенно лют. Он не был Степанов-Песков. Тот был убит. Не будем об этом забывать. Забывать об этом не надо. Да и к чему нам об этом забывать.
Сцена на шестом этаже
Фонтанов.
 
 
Вот пять лет живём мы вместе,
 
ты и я, ты и я,
 
будто филин и сова,
 
как река и берега,
 
как долина как гора.
 
Ты курсистка как и прежде,
 
волоса твои седеют,
 
щёки женские желтеют,
 
жиром ты за это время,
 
врать к чему, не налилась.
 
Полысело твоё темя,
 
обветшала твоя сласть.
 
Раньше думал я о мире,
 
о мерцании светил,
 
о морской волне, о тучах,
 
а теперь я стар и хил.
 
На свинину, на редиску
 
направляю мысли я.
 
Не курсистку, а модистку,
 
видно, в жёны приобрёл.
 
 
Маргарита или Лиза (ныне ставшая Катей).
 
 
Чем жить? Душа моя слетает
 
с запёкшегося рта. Фонтанов,
 
ты грубым стал и жалким.
 
Твоя мужская сила где она?
 
Я стану у открытого окна.
 
Смотри какой громадный воздух шевелится.
 
Смотри соседний виден дом.
 
Смотри, смотри, смотри, смотри кругом.
 
Смотри на подоконник я влезаю,
 
на подоконник веткой становлюсь.
 
 
Фонтанов.
 
 
Курсистка подожди меня.