Летим на разведку
Когда хорошо выполнишь задание - радостно на душе. И тогда мы - дело прошлое - идем от линии фронта домой бреющим. Помню, в один из вылетов район разведки оказался закрытым низкой облачностью. Надеясь, что она вскоре останется позади и мы выполним хотя бы половину задания, я решил дойти до конечной точки маршрута - Барвенково, расположенного почти в двухстах километрах за линией фронта. Но облачность сопровождала нас.
- Сима, проверим высоту нижней кромки.
- Давай! - ответил Сухарев.
Я закрутил глубокую спираль, пробил облака вниз, а Сухарев в бортовом журнале записал: "Верхняя кромка - пятьсот, нижняя - двести метров". Эта высота чересчур мала для выполнения задания. Снова пробиваю облака вверх и беру курс домой.
- Скоро линия фронта? - спрашиваю Сухарева через некоторое время.
- Да прошли уже, по-моему...
- Ты точно знаешь?
- Знаю. У тебя руки по бреющему чешутся - давай.
Пробиваю вниз облака. Снижаюсь до земли и иду бреющим. В огородах вижу работающих женщин. Они, разогнувшись, смотрят на наш самолет. Нам машут руками дети. Сменяют друг друга красивые донбасские пейзажи. Земля стремительно летит навстречу самолету. У меня учащается дыхание, загораются щеки. "Вот это жизнь!" - радуюсь я. Но вдруг впереди замельтешили дымки разрывов, стали отчетливо вырисовываться танки, орудия. Под крылом поплыла изрытая разрывами снарядов и бомб земля.
- Эх ты, Сима! Линия фронта...
- Ерунда какая-то! А по моим расчетам...
Гитлеровцы ударили по самолету из всех видов оружия. Вспоминаю Покровского, который как-то сказал: "Друзья, попадетесь фрицам - доли секунды не летите по прямой! Не давайте прицелиться". У самолета огромная скорость. Но только на скорость надеяться нельзя. Снаряд догонит. Дав полный газ, я резко бросаю машину поочередно из стороны в сторону, снизу вверх и обратно вниз. Подо мной вздрагивает пилотское кресло. Это Баглай ведет огонь из своей нижней установки. Мелькнула нейтральная полоса - и мы над нашими войсками. Поворачиваю голову к штурману. Сима смеется.
- Вина моя, товарищ командир, - говорит он, - но зато советские люди за линией фронта увидели на крыльях нашего самолета красные звезды.
- А фрицы, ну и гады же! Стоят в полный рост и палят по нас из карабинов, - говорит скороговоркой Баглай.
- Ты томе молодец, Петро, что полоснул по ним из "Березина".."
* * *
Сегодня, пятого августа, мы вылетим на боевое задание в двадцать пятый раз. В эти дни войска Степного и Воронежского фронтов начали операцию "Полководец Румянцев" по уничтожению белгородско-харьковской группировки войск противника. Я и поныне горжусь, что всем чертям назло мой экипаж выполнил тогда это ответственное боевое задание командования.
По агентурным сведениям стало известно, что немцы начали перебрасывать большие танковые соединения с Южного фронта в направлении Харькова и Белгорода. Мы получаем задание проверить это. Вылет назначен на семь часов.
Прибываем на стоянку самолета. Вчера на его правом моторе потек масляный радиатор.
- Товарищ младший лейтенант, радиатор заменил. Самолет к полету готов, - встретил меня докладом техник Беляев.
...Техникам я верю, как себе. Когда тороплюсь с вылетом, самолет тщательно не проверяю. Знаю, что это большое нарушение соответствующего наставления. Но что было, то было. Техники (это все летчики знают) обижаются, когда им не доверяешь. И потом я знаю, что техники уважают меня так же, как я их, и они не подведут. Обычно, когда прилетаю с задания, техники нашей эскадрильи всегда собираются у капонира моего самолета. Замечаю, как они смотрят, улыбаются и как горят их глаза. "Ждали!" улыбаюсь в ответ им и я. Вылезаем из кабин. И тут обязательно механик по кислородному оборудованию старший сержант Симонов спросит:
- Командир, как кислород подавался? Как вы себя чувствовали?
- Отлично! - говорю.
- А как проклятая немчура себя чувствует?
- Фрицам скоро будет капут!
- Вот это самое главное.
- Так, говоришь, все нормально, самолет подготовлен? - спрашиваю я Беляева.
- Ну! - произносит он чересчур уверенно.
- Ясно.
Сегодня я почему-то сильно волнуюсь. Но вида не показываю. Знаю: "дам по газам" - земля останется позади и все земное волнение как рукой снимет. Не самолет мой, а я распластаюсь крыльями и уйду далеко на запад, в голубое небо, разведывать тайну врага.
Запускаю моторы. Долго газовать на стоянке я не имею привычки. Устанавливаю взлетные обороты, чтобы не было на взлете раскрутки винтов, и выруливаю.
Одно время Покровский и я взлетали со стоянки. Дурной пример заразителен - стал так взлетать и Моисеев. И начальство поставило всех нас "на свое место". Теперь для взлета мы подруливаем свои самолеты к "Т".
- Взлетаем! - даю команду экипажу и прибавляю газ.
Вначале нехотя, лениво и медленно идет "пешка" на взлет, а потом рвется вперед, все быстрее и быстрее набирает скорость. Теперь за ней, как за норовистой лошадью, нужен глаз да глаз. Отрыв от земли. Бегло смотрю на приборы. Что за чепуха! В правом моторе почти нет давления масла, его температура быстро растет.
- Убрать шасси! - подаю команду штурману, чтобы набрать немного высоты, и поясняю: - Нет давления масла в правом... Буду на одном левом заходить на посадку.
Положение незавидное - высоты почти никакой. Пе-2 с одним мотором ведет себя плохо. Это является причиной случавшихся в первое время аварий и катастроф. Прикидываю в уме: наверное, что-то с масляной системой. А что? Правый мотор работает отлично, ровно. Но если ему дать еще немного "покрутиться" - его заклинит. Это не устраивает меня, и я захожу на посадку, убрав газ. Небольшое давление масла есть, и я, зная, что на малых оборотах смазки мотору будет достаточно, не выключаю зажигание. А вдруг неожиданно потребуется тяга? Использую все, учитываю и то, что за границей нашего Мечетного аэродрома ровная степь. Выпускаю шасси. Приземляю машину между капонирами второй и третьей эскадрилий и выкатываюсь на аэродром. Выключаю моторы. Ко мне бегут техники.
Вскоре выяснилась и причина отказа. Чтобы не текло из бака масло, вчера при смене радиатора в системе перекрыли сконструированный для этого шунтовой кран. А открыть его?..
Беляев, конечно, мне в глаза не смотрит. Хочется ему сказать несколько "ласковых", но разговоры вести некогда.
- Бондаренко, - кричит начальник штаба, - бегом на запасную машину! И немедленный взлет!
Одетые в меховое обмундирование, с заброшенными за спину парашютами, мы бежим на запасной самолет.
Я сейчас сильно зол. Задание очень серьезное, и за его выполнением смотрят не только с КП нашего аэродрома.
Навстречу с докладом торопится техник запасного самолета.
- Короче! - бросаю ему на ходу. - Фотоаппараты стоят?.. Кислород?.. Заправка маслом, бензином?..
- Все нормально, товарищ младший лейтенант! - козыряет он.
- У меня нет времени вас проверять!.. Ну и "шхуна" у тебя!.. Ты что, с того света ее выкопал?
- Она старая, товарищ командир, но хорошая.
- Моторы сегодня пробовал?
- Так точно.
- Когда машина летала последний раз?
- В день перелета сюда из Сальска.
- Ладно, в воздухе разберемся, - говорю технику в быстро поднимаюсь в кабину.
Запускаю моторы. Они работают хорошо. Техник, убрав из-под колес колодки, козыряет. Другие техники тоже каждый по-своему провожают меня. Злость как-то сразу прошла. Я улыбаюсь всем в ответ. Отрулив немного от капонира, взлетаю.
Первое впечатление о самолете после отрыва неплохое. Машина легко слушается рулей и хорошо набирает высоту. Одно мне только немножко не нравится: правый мотор дает небольшую раскачку оборотов. Но все же он, как и левый, поет свою песню. Оба они несут нас на запад, несут туда, где ползут немецкие танки.
О раскачке оборотов я решил никому в экипаже не говорить.
- Какая просторная кабина, - обращается ко мне Сухарев.