Воспоминания и размышления (Том 1)

- Вот спасибо, сынок! - обрадовалась мать. - Мы уже давно не пили настоящий чай с сахаром. 
Отцу я дал еще рубль на трактирные расходы. 
- Хватило бы ему и двадцати копеек, - заметила мать. 
Отец сказал: 
- Я четыре года ждал сынка, не омрачай нашей встречи разговором о нужде. 
Через день мы с матерью и сестрой поехали на покос. Я рад был увидеть товарищей, особенно Лешу Колотырного. Все ребята здорово выросли. В начале косьбы что-то у меня не ладилось. Я уставал, потел, видимо, сказывался четырехлетний перерыв. Потом все пошло хорошо, косил чисто, не отставая от других, но во рту все пересохло, и я еле дотянул до отдыха. 
- Как, Егорушка, нелегок крестьянский труд? - спросил меня дядя Назар, обняв за мокрые плечи. 
- Труд нелегкий, - согласился я. 
- А вот англичане траву косят машинами, - заметил подошедший к нам молодой мужик, которого я раньше не знал. 
- Да, - сказал Назар, - мы все надеемся на соху-матушку да на косу. Эх, дубинушка, ухнем... 
Я спросил у ребят, кто этот мужик, что говорил насчет машин. 
- Это Николай Жуков - сын старосты. Его выслали из Москвы за пятый год. Он очень острый на язык, даже царя ругает. 
- Ничего, - сказал Леша, - за глаза царя ругать можно, но только чтобы не слышали полиция или шпики. 
Солнце припекало все сильнее. Косьбу прекратили, начали сушить скошенную траву. К полудню мы с сестрой, навьючив сено на телегу, взобрались на воз и поехали домой. Нас уже ждали жареная картошка с маслом и чай с сахаром. Все это было тогда так аппетитно!.. 
Вечерами, забыв об усталости, молодежь собиралась около амбара, и начиналось веселье. Пели песни, задушевные и проникновенные. Девушки выводили сильными голосами нежную мелодию, ребята старались вторить молодыми баритонами и еще не окрепшими басами. Потом плясали до упаду. Расходились под утро и едва успевали заснуть, как нас будили, и мы вновь отправлялись на покос. Вечером все начиналось сначала. Трудно сказать, когда мы спали. 
Да, видно, молодость все может. Как хорошо чувствовать себя молодым! 
Отпуск прошел очень быстро, и нужно было возвращаться в Москву. В предпоследнюю ночь моего пребывания дома в соседней деревне Костинке случился пожар. Дул сильный ветер. Пожар начался посредине деревни и стал быстро распространяться на соседние дома, сараи и амбары. Мы еще гуляли, когда заметили со стороны Костинки густой дым. 
Кто-то крикнул: 
- Пожар! 
Все бросились в пожарный сарай, быстро выкатили бочку и потащили ее на руках в Костинку. Наша помощь подоспела первой, даже пожарная команда Костинки пришла позднее. 
Пожар был очень сильный, и, несмотря на отчаянные усилия пожарных команд, которые собрались из соседних сел, выгорело полдеревни. 
Пробегая с ведром воды мимо одного дома, я услышал крик: 
- Спасите, горим! 
Бросился в тот дом, откуда раздавались крики, и вытащил испуганных до смерти детей и больную старуху. 
Наконец огонь потушили. На пепелище причитали женщины, плакали дети. Много людей осталось без крова и без всякого имущества, а некоторые и без куска хлеба. 
Наутро я обнаружил две прожженные дырки, каждую величиной с пятак, на моем новом пиджаке - подарке хозяина перед отпуском (таков был обычай). 
- Ну, хозяин тебя не похвалит, - сказала мать. 
- Что ж, - ответил я, - пусть он рассудит, что важнее: пиджак или ребята, которых удалось спасти... 
Уезжал я с тяжелым сердцем. Особенно тягостно было смотреть на пожарище, где копались несчастные люди. Бедняги искали, не уцелело ли чего. Я сочувствовал их горю, так как сам знал, что значит остаться без крова. 
В Москву приехал рано утром. Поздоровавшись с хозяином, рассказал о пожаре в деревне и показал прожженный пиджак. К моему удивлению, он даже не выругал меня, и я был благодарен ему за это. 
Потом оказалось, что мне просто повезло. Накануне хозяин очень выгодно продал партию мехов и на этом крепко заработал. 
- Если бы не это, - сказал Федор Иванович, - быть тебе выдранному, как сидоровой козе. 
В конце 1912 года мое ученичество кончилось. Я стал молодым мастером (подмастерьем). Хозяин спросил, как я думаю дальше жить: останусь ли на квартире при мастерской или пойду на частную квартиру? 
- Если останешься при мастерской и будешь по-прежнему есть на кухне с мальчиками, то зарплата тебе будет десять рублей, если пойдешь на частную квартиру, тогда будешь получать восемнадцать рублей. 
Жизненного опыта у меня было маловато, и я сказал, что буду жить при мастерской. Видимо, хозяина это вполне устраивало, так как по окончании работы мастеров для меня всегда находилась какая-либо срочная, не оплачиваемая работа. Прошло немного времени, и я решил: "Нет, так не пойдет. Уйду на частную квартиру, а вечерами лучше читать буду". 
На Рождество я вновь съездил в деревню, уже самостоятельным человеком. Мне шел 17-й год, а самое главное- я был мастером, получавшим целых десять рублей, а это далеко не всем тогда удавалось. 
Хозяин доверял мне, видимо, убедившись в моей честности. Он часто посылал меня в банк получать по чекам или вносить деньги на его текущий счет. Ценил он меня и как безотказного работника и часто брал в свой магазин, где, кроме скорняжной работы, мне поручалась упаковка грузов и отправка их по товарным конторам. 
Мне нравилась такая работа больше, чем в мастерской, где, кроме ругани между мастерами, не было слышно других разговоров. В магазине - дело другое. Здесь приходилось вращаться среди более или менее интеллигентных людей, слышать их разговоры о текущих событиях. 
Мастера мало читали газеты, и, кроме Колесова, никто в нашей мастерской не разбирался в политических делах. Думаю, что так же обстояло дело и в других скорняжных мастерских. Никакого профсоюза скорняков тогда не было, и каждый был предоставлен самому себе. Только позднее организовался союз кожевников, куда вошли и скорняки. 
Поэтому неудивительно, что скорняки отличались тогда своей аполитичностью. Исключение составляли одиночки. Мастер-скорняк жил своими интересами, у каждого был свой мирок. Некоторые всякими правдами и неправдами сколачивали небольшой капиталец и стремились открыть собственное дело. Скорняки, портные и другие рабочие мелких кустарных мастерских заметно отличались от заводских, фабричных рабочих, от настоящих пролетариев своей мелкобуржуазной идеологией и отсутствием крепкой пролетарской солидарности.