Ярлык Великого Хана
Глава 23
Князя бойся и чти всею силою своей, Несть бо страх сей пагуба для души, но паче научишься от того н Бога боятся. Небрежение же ко власте небрежение о самом Боге. Из «Исборника» вел. князя Святослава Всеволодовича, 1076 г.
Стряхнув с себя тяжелые наледи, давно уж расправились широкие лапы елей, разорвала зимние оковы звонкая Снежеть, и красавица Карачевская земля сбросила со своих пышных плеч горностаевую шубу. Прилетела веселая колдунья Весна, солнечным гребнем расчесала красавице кудри, щедро вплела в них зеленые лепты, украсила ее грудь цветами,– отошла чуть назад, подивилась на мастерство свое и улетела красить другие земли. И вот уже животворящее солнце жарко целует свою вечно юную любовницу.
Потемневшие рощи снова налились птичьим гомоном, в болотах ликующим кряканьем славили жизнь дикие утки, сочные приозерья вышли из лесу отощавшие лоси. Каждая былинка жадно впивала в себя ласку солнца, всякое дыхание спешило воспользоваться расточительной щедростью матери-Земли.
С первыми победами весны люди тоже оборвали свое вынужденное зимнее безделие и из темных, прокопченных изб вышли во дворы и в поля. Вскоре окрестности сел и деревень запестрели томными узорами пашен и нежно-зелеными коврами озимых всходов. По подсохшим дорогам потянулись телеги, в кузницах застучали звонкие молоты, из огородов и садов потекли веселые девичьи песни. Каждый радостно творил привычное дело, дышал полной грудью и как умел славил тепло и Бога.
Тихо и спокойно было в Карачевском княжестве. Кругом кипели удельно-поместные страсти, шла борьба честолюбий и алчности, князья воевали друг с другом, но этот весной край продолжал жить своею мирной жизнью, не ведая о том, что и его готова захлестнуть кровавая петля междоусобиц.
Менее всего помышлял о такой возможности князь Василий. Если вначале оп и опасался каких-либо враждебных действий со стороны своих удельных князей, то теперь, когда наиболее опасный момент благополучно миновал и все, как ему казалось, обтерпелись, он перестал о том думать.
С наступлением тепла он с головой ушел в дела управления и, проводя в жизнь намеченные планы, находился почти в беспрерывных разъездах. Он нежданно появлялся в самых отдаленных и глухих деревнях, беседовал с крестьянами, узнавал их нужды, укреплял слабые хозяйства, а где требовалось, вершил суд и расправу.
Он создал также несколько общин из новоселов, которым охотно предоставлял землю и оказывал щедрую помощь. Народу к нему приходило много, особенно из Смоленщины и из Брянщины, где смердам жилось хуже всего. В конце концов это переселение приняло столь широкие размеры, что Василий сам вынужден был ограничивать его, опасаясь осложнений с соседями.
Впрочем, самого беспокойного из них, князя Глеба Святославича, крепко связывали свои собственные заботы: последнее время он уже не покидал своего кремля, ибо теперь все население княжества вело с ним почти открытую войну. Придерживаясь своего первоначального решения, Василий в дела Брянска не вмешивался, но зорко следил за всем, что там происходит.
Однажды, возвратившись из дальней поездки и попарившись в бане, он сидел с Никитой в трапезной, когда ему доложили, что прибыл гонец из Козельска. Василий его принял тотчас и, узнав, что дядья приглашают его на семейный совет, нисколько не удивился. Подобные съезды князей карачевского дома и прежде бывали не раз, всегда способствуя укреплению доброго согласия между ними. Сейчас такая встреча была особенно нужной, ибо она могла окончательно рассеять тень недоброжелательности и недоверия князей друг к другу.
– Дяде моему, князю Титу Мстиславичу, поклон передай и скажи, что на двадцать третье июля в Козельск беспременно буду,– сказал он, отпуская гонца.
– Ну, вот и слава Богу,– промолвил он, когда они остались вдвоем с Никитой.– Я и без того в Козельск сбирался, а так оно еще в лучше выходит: по крайности, знаю уже, что прием мне будет оказан добрый, поелику они меня сами к себе зовут.
– Примут-то, может, и хорошо, а вот как проводят?
– А проводят еще лучше. Дабы в устройстве земли нашей они мне палок в колеса не совали, надобно наладить с ними добрый мир. На том съезде я их по шерстке поглажу, младшим сынам их выделю приличные вотчины,– глядишь, и уразумеют, что я им вовсе не ворог.
– Давай-то Бог,– с сомнением в голосе промолвил Никита.
– Ты что? Али опасение какое имеешь?
– Коли спрашиваешь, скажу: не нравится мне все это дело.
– Какое дело?
– Да вот этот семейный совет.
– Почто так?
– Не верю я, князь, твоим дядьям.
– Я и сам им не верил, думал, не пойдут добром под мою руку. Ан видишь,– смирились. Никто и слова вперекор не молвил, как принимал я большое княжение.
– Вот это и худо. Ежели бы они тогда заартачились, как того ожидать следовало, было бы все понятно. А так похоже, что затевали они что-то супротив тебя, да толи сговориться не успели, то ли не все у них готово было, когда преставился князь Паителей Мстпславич. И может статься, все эти месяцы они тебе покорность выказывались
затем, чтобы глаза отвести и тем временам свой подвох без помехи закончить.
– Блажишь ты, Никита! Ну, сам рассуди: что они теперь могут сделать, хоть бы и хотели? Коли думали княжение у меня оспаривать,– время у них упущено, я уж давно княжу. Ежели теперь удумали меня согнать,– сами знают, что руки коротки. Войска собрать они не могут без того, чтобы мы тотчас о том не сведали. Чего же бояться-то?
– Не знаю, Василей Пантелеич, а вот душа у меня не спокойна. Ведь когда по осени ездил я к ним гонцом, по всему было видно, что сговор они вели и что-то у них затевалось. Да и после того… Шестак-то сколько разов уже в Козельск мотался? И сейчас тоже он там садит.
– Пускай сидит. Здесь воздух чище будет.
– Оно так, да все же примечательно, что как раз в это время и гонца к тебе из Козельска прислали. Похоже, что перед этим снова они сговаривались.
– То вельми понятно: коли они меня на семейный совет зовут, как им было о том промеж собою не договориться?
– А Шестак здесь причем?
– Э, дался тебе Шестак! Он исстари друг Титу Мстиславичу.