Ярлык Великого Хана

Знойный, напоенный запахами степи день клонился к вечеру. Залитая солнцем поверхность реки застыла в тихом, серебряном сне. Сидя на изумрудных листьях кувшинки, блаженно щурились на солнце разомлевшие лягушки, не плескалась рыба, и только лишь воздух еле приметно зыбился струйками летнего марена, да старые, столько всего повидавшие ивы лениво струили в воду свои зеленые слезы.
Все вокруг было безмолвно и неподвижно, казалось, остановилось время и миг превращается в вечность… Зачарованный покоем и погруженный в свои думы, Василий долго сидел, опершись спиною о ствол столетней ивы. Он не слышал, как на том берегу тихо раздвинулись камыши. Похоронным плачем пропела над рекой каленая стрела и вонзилась ему в самую грудь.
Он тихо охнул и боком сполз на землю, но сейчас же поднялся и сделал несколько спотыкающихся, неверных шагов по направлению к стойбищу. И снова упал. Сознание его мутилось, но мысль о том, что он умрет здесь, почти рядом с теми, кого любил, даже не взглянув на них в последний раз, – придала ему силы. Превозмогая нечеловеческую боль, он вырвал из раны стрелу, и сейчас же кровь хлынула на траву алым потоком. Зажимая рану рукой, он попытался встать и идти, но сил больше не было, и он понял, что для него все кончено…
Через полчаса Никита нашел его здесь, истекающим кровью. Сознание еще не покинуло Василия, но жизнь его угасала.
– Василей Пантелеич! Князь мой светлый! Кто это тебя? – страшным голосом воскликнул потрясенный Никита, опускаясь перед умирающим на колени.
– Это Хисар, – тихо, но внятно промолвил Василий, закрывал глаза.
Быстро намочив в воде платок, Никита заткнул им рану в груди князя и, подхватив его, как ребенка, на руки, бегом устремился к городку. Но не сделал он и сотни шагов, как Василий открыл глаза и, собрав оставшиеся силы, сказал прерывающимся голосом:
– Поздно… Все одно не донесешь… Положи меня на землю и слушай…
Бережно положив князя на траву, Никита склонился головой к самому его лицу, чтобы не упустить ни звука. Могучее тело его била мелкая, неуемная дрожь, глаза застилали слезы.
– Никита, брат мой милый,– услышал он голос, тихий, как шелест стенного ковыля. – Не привел Господь, не судьба, значит… Жене скажи… солнышко…
Шепот умирающего оборвался, глаза закрылись. Думая, что все кончено, Никита страшно вскрикнул и схватил его за руку. Этот крик на мгновение возвратил Василия к жизни. Он снова открыл глаза и сказал, голосом более внятным: Сына не оставь… Тебе поручаю. Хоть будет татарином, но сделай его… человеком.
– Клянусь тебе крестом святым, князь мой: пока жив, его не покину! И убивцу твоему отомщу!
Лишь еле ощутимое пожатие коченеющей руки показало Никите, что князь его услышал.
Подождав с минуту, Никита прильнул ухом к его груди. Сердце Василия уже не билось.