Ярлык Великого Хана
Глава 47
Старайся, о сын, не влюбляться, ни в юности, не под старость. Но если случится, слишком к этому не привязывайся и не занимай сердца постоянной любовной игрой, ибо повиноваться страсти – не дело разумных. Кей-Кавус ибн-Искендер, среднеазиатский писатель и мыслитель XI в.
Вслед за великим ханом все участники курултая, потягиваясь и разминая ноги, затекшие от долгого сидения, молча вышли наружу. На зеленой поляне, перед ханским шатром, слуги уже жарили на вертелах молодых барашков и готовили плов из Дичи. Тут же, на смазанных жиром медных листах румянилась баклава, а в объемистых круглых противнях шкварчали в бараньем сале благоухающие специями чебуреки. На коврах, расстеленных под тенистым деревом, были разбросаны подушки и расставлены низкие круглые столики. Чуть в стороне стояло десятка два рабов и рабынь, готовых прислуживать пирующим и разливать кумыс, вино и прохладительные напитки из высоких, серебряных и глиняных кувшинов, для охлаждения обернутых мокрым войлоком и выстроенных рядами тут же, под деревом.
Мубарек– ходжа прошелся по поляне, поглядывая на вся эти приготовления, и, видимо, остался доволен, ибо никому не сделал каких-либо замечаний. Затем не спеша направился под дерево и сел на ту же пышную связку белых овечьих шкур, которую слуги к этому времени принесли из шатра. По старому ордынскому обычаю, в походной обстановке такое сиденье заменяло великому хану трон и было исключительно его прерогативой.
Пока не сел Мубарек, все остальные тоже оставались на ногах, сосредоточившись вокруг ковра и храня молчание. Теперь все принялись занимать свои места,– старшие и наиболее почтенные ближе к великому хану, а молодежь и те, кто не принадлежал к роду Чингиса, подальше. По знаку Мубарека слуги принялись разносить гостям еду в серебряных мисках и наполнять кубки.
Еще раньше, чем все уселись и началось пиршество, сюда подошли жены и дочери участников курултая, одетые по-праздничному и украшенные драгоценностями. Их было душ двадцать. С любопытством оглядев всех, Василии невольно задержался глазами на двух молодых женщинах, пришедших вместе и одетых почти одинаково. Обе они были очень красивы и тонкими, правильными чертами своих лиц совершенно не походили на монголок.
Старшей на вид было немногим больше двадцати лет, она была высока, смугла и черноволоса, являя собой образец красоты скорее всего арабской. Младшая – стройная и легкая в движениях девушка, тоже темноволосая, отличалась от подруги более светлым цветом кожи и глазами, синими, как глубокие горные озера. Прелестную головку ее украшала низкая шапочка из малинового бархата, расшитая жемчугом. Такого же цвета шальвары, завязанные у щиколоток, виднелись из-под золотисто-розового шелкового халата, почти скрывая под своими складками сафьяновые туфельки, на высоких красных каблуках. Женщины о чем-то оживленно разговаривали, и Василию показалось, что обе они исподволь поглядывают на него.
– Кто эти двое? – спросил он, указывая на них стоявшему рядом эмиру Суфи.
– Старшая – это Кудан-Кичик, жена Туй-ходжи-оглана,– ответил эмир. – Она хорезмийка и моя дальняя родственница. А младшая – его сестра Фейзула, дочь хана Чимтая. Не правда ли красавица?
– Да,… В кого только она удалась, такая синеглазая?
– Ее мать тоже хорезмийка, но бабушка была из Грузии,– наверно, оттуда эти глаза и светлая кожа. К счастью для Фейзулы и для ее будущего мужа, внешностью она ничего не унаследовала от своего отца, хана Чимтая. Хочешь, подойдем к ним?
– А можно?
– У нас в Хорезме обычаи много строже, там бы за это осудили, да и женщина никогда бы не вышла из дому с открытым лицом. А у татар иное, – тут это позволено. Иди за мной.
Приблизившись к молодым женщинам, Суфи-ходжа учтиво поклонился, сначала одной, потом другой.
– Да будет к тебе вечно милостив Аллах, благородная ханум Кичик, – сказал он, – и к тебе, прелестная ханум Фейзула! Да сохранит он на долгие годы небесную красоту вашу, которая сражает даже таких славных воинов, как мой друг, русский князь Карачей, – шутливо добавил эмир, жестом указывая на Василия, выступившего при этом впеед и склонившегося перед женщинами в почтительном поклоне.
– Значит, ты угадала, Фейзула,– засмеявшись, сказала ханум Кичик.
– Да позволено мне будет узнать, в чем же именно не ошиблась мудрая ханум Фейзула? – спросил Василий, с улыбкой глядя в синие глаза девушки.
– Как только мы тебя увидели, князь,– поблескивая зубами, ответила бойкая Кичик, – Фейзула сразу сказала, что только русский может быть так…
– Я сразу догадалась, что князь русский, – поспешно перебила покрасневшая Фейзула, бросив при этом на подругу укоризненный взгляд.
– Как же ты это узнала, ханум?
– Я была с отцом в Сарае-Берке и видела там одного Русского князя и его нукеров… А в детстве за мною ходила русская рабыня, и она мне много рассказывала о своем народе. Она даже учила меня по-русски говорить, – с улыбкой добавила Фейзула.
– И ты что-нибудь помнишь, ханум? – спросил Василий.
– Немного слов помню.
– Ну, тогда скажи мне что-либо, ладушка синеокая,– по-русски попросил Василий. Он так и не узнал, поняла ли Фейзула его последние слова. Но первые, во всяком случае, поняла, ибо, минуту подумав, вскинула на него сияющий взгляд и медленно произнесла по-русски:
– Рускы очен карош человэк,– и, весело засмеявшись, убежала к группе стоявших поблизости женщин.