О писательстве и писателях. Собрание сочинений

* * *
Было бы неблагоразумно и грубовато ожидать от человека, который столь большую долю усилий и жизни посвятил философствованию, богословствованию и общественной борьбе, чтобы он в то же время был выдающийся поэт. Мы, во всяком случае, благодарны, что он «и поэт». Ксенофан, греческий философ, изложил свое афористическое и, однако, глубокое мышление в нескольких стихотворных отрывках; Парменид написал поэму, выразившую в двух половинах «мнения смертных» и его собственные философские открытия; пифагореец Филолай изложил мистику чисел, непонятную и в прозе, и с комментариями, тоже в стихах и без всяких комментариев. На наш лично взгляд, плох тот человек, который не писал стихов; и плоха та философия, в которой ни одна часть не просится в стихи. В средние века писали множество научных стихов, и, между прочим, в стихах излагали даже арифметику. Кажется, единственный род словесных и умственных произведений, никогда не оканчивавшихся рифмами, — это проповеди. По всей совокупности этих данных нет ничего безвкусного соединять серьезную, даже философскую мысль с стихотворною формою; но в данном случае мы нисколько не имеем перед собою философем, изложенных вместо прозы стихами, а блестки и веяния настоящей поэзии, совершенно невыразимые или едва ли выразимые прозою.
На вопрос, почему люди пишут стихами, а не прозою, можно, действительно, дать этот общий ответ, что стихи есть особенная и новая форма для содержания тоже особенного и нового. Напр., что вы сделаете в усилиях переложить из ритмических строчек в неритмические следующие нашего поэта-философа:
 
 
           Ступая глубоко
 
   По снежной пустыне сыпучей
 
           К загадочной цели
 
           Иду одиноко.
 
           За мной только ели
 
           Кругом лишь далеко.
 
Раскинулась озера ширь в своем белом уборе,
 
И вслух тишина говорит мне: нежданное сбудется вскоре.
 
           Лазурное око
 
    Опять потонуло в тумане,
 
           В тоске одинокой
 
    Бледнеет надежда свиданий.
 
           Печальные ели
 
    Темнеют вдали без движенья,
 
           Пустыни без цели
 
          И путь без стремленья
 
И голос все тот же звучит в тишине без укора:
 
Конец уже близок, нежданное сбудется скоро.
 
 
У г. Соловьева нет сильного стиха. Вообще в поэзии — он рисовщик красивых фигур, образов, положений. Если бы в нашей воле было сочетать облака на небе, передвигать их и группировать — это могло бы нас занять, могло бы занять художника-созерцателя. Таков и есть Соловьев: из тумана мыслей, не сильных волевых движений, воспоминаний и ожиданий он ткет фигуры, сцены, случаи, всегда бледные, но часто изящные и привлекательные.
В стихотворной его манере есть черты родства с гр. А. Толстым. Неудачнейшие стихи — те, где он пытается шутить, что всегда у него выходит неуклюже. Таково «Скромное пророчество» или в серьезном по теме стихотворении: «Три свидания» — воспоминание о первой своей в девятилетием возрасте любви, когда о предмете этой любви ему объяснила бонна:
 
Володенька — ах! слишком он глупа!
 
Конечно, немцы ломают наш язык; но зачем передавать это нисколько не в колоритном стихотворении. Это — лишнее в теме, а следовательно, и мешающее ей. Лучшие раковинки его поэзии, в которых нарастает жемчуг, находятся на границах религии и философии. Таково «Око вечности», «Умные звезды», в особенности последние его строчки, «Земля владычица, к тебе чело склонил я» или, напр., эта мистически-неясная «Песня офитов» (одна из темных сект времени появления христианства):
 
 
           Белую лилию с розой
 
           С алою розою мы сочетаем.
 
           Тайной пророческой грезой
 
           Вечную истину мы обретаем.
 
Вещее слово скажите!
 
Жемчуг свой в чашу бросайте скорее!
 
Нашу голубку свяжите
 
Новыми кольцами древнего змея.
 
Вольному сердцу не больно…
 
Ей ли бояться огня Прометея?
 
Чистой голубке привольно
 
В пламенных кольцах могучего змея.
 
Пойте про ярые грозы
 
В ярой грозе мы покой обретаем…
 
Белую лилию с розой
 
С алою розой мы сочетаем.
 
 
Стихотворение заинтересовывает нас каким-то содержательным намеком, который мы боимся отгадать. Что это за жемчуг в чаше? Какая голубка, откуда змей? Какой мир между ними и даже, по-видимому, дружба? Но нельзя отказать в яркости и красоте, даже, кажется, в задушевности, стихотворению.
Вообще поэтическое чувство нашего автора, который в прозаических трудах кажется усердно-точным защитником верований самых ортодоксальных и почти по параграфам, тянется… к очень далеким берегам, и не прочь приотворить дверцу иногда самого темного и сомнительного сектантства. Хорошо, хоть тоже сомнительно по источнику, стихотворение «Из Платона»:
 
 
На звезды глядишь ты, звезда моя светлая:
 
О, быть бы мне небом в широких объятиях
 
Держать бы тебя и очей мириадами
 
Тобой любоваться в безмолвном сиянии.
 
 
Стихотворение «Das Ewig-weiblich» [43] (слово увещательное к морским чертям) вовсе не так дурно и не смешно, как о нем высказывалось в печати при первом появлении в 1898 году. Г. Вл. Соловьев верит в какую-то или предполагает какую-то небесную женственность, которая может прийти или придет на землю. Ею он и заклинает, ею и отгораживается от «морских чертей». В подобных случаях мы читаем: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», а наш философ опять несколько не по-православно поет:
 
 
Черти морские меня полюбили
 
Рыщут за мной они по следам,
 
В Финском поморье недавно ловили,
 
В Архипелаге я — они уже там.
 
Ясно, что черти хотят моей смерти
 
……….Однако поверьте
 
Вам я себя на съеденье не дам.
 
Лучше вы сами послушайтесь слова —
 
Доброе слово для вас я припас.
 
 
И начинается «увещание», если не объективно истинное, то все же стихотворчески-удовлетворительное:
 
 
Помните ль розы над пеною белой,
 
Пурпурный отблеск в лазурных волнах?
 
Помните ль образ прекрасного тела,
 
Ваше смятенье, и трепет, и страх?
 
 
Это — появление из пены известной Афродиты, «тело которой», по предположению г. Соловьева, смирило, отогнало и вообще «запечатало в бездну» чертей — непонятно, почему? Все привыкли думать, что, напротив, с Афродитой пришли на землю «черти». Но не будем спорить, а станем излагать:
 
 
Та красота своей первою силой,
 
Черти, недолго была вам страшна;
 
Дикую злобу на миг укротила,
 
Но покорить не умела она.