О писательстве и писателях. Собрание сочинений

 
 
«Художник-варвар кистью сонной»
 
 
— он сам так и определил себя. Тут только не верно слово «варвар»: напротив, душу Пушкина чертили великие гении и его создания, его «молитвы» перед ними сохраняют и до сих пор удивительную красоту и всю цену настоящих художественных творений. Без этого Пушкин не был бы Пушкиным и вовсе не сделался бы творцом нашей оригинальности и самобытности. Посмотрите, как он припоминает эти чуждые на себе краски, уже свободный от них, когда уже спала с него их «ветхая чешуя». Как глубоко сознательно он относится к богам, когда-то владевшим его душою. Он начинает с Вольтера, когда-то любимца своего, коего «Генриаду» он предпочитал всем сладким вымыслам:
 
 
…циник поседелый,
 
Умов и моды вождь пронырливый и смелый,
 
Свое владычество на Севере любя,—
 
Могильным голосом приветствовал тебя.
 
С тобой веселости он расточал избыток,
 
Ты лесть его вкусил, земных богов напиток. [32]
 
 
Какая точность! Какое понимание человека и писателя! Что нового прибавил к этим шести строкам в своей блестящей характеристике Вольтера Карлейль? Ничего, ни одной черты, которая не была бы здесь вписана. Но человека можно понимать только в обстановке:
 
 
…увидел ты Версаль;
 
Пророческих очей не простирая вдаль,
 
Там ликовало все… Армида молодая,
 
К веселью, роскоши знак первый подавая,
 
Не ведая, чему судьбой обречена,
 
Резвилась, ветреным двором окружена.
 
 
Как многое достигнуто одною заменой имени Марии-Антуанетты греческим: «Армида». Гениально поставленное слово воскрешает в вас разом «Сады» [33] Де-Лиля, весь ложный классицизм, полусмененный пасторалью, когда придворные дамы, читая Феокрита, неудержимо разводили своих коров и навевали лучшие сны юному еще Жан-Жаку.
 
 
Ты помнишь Трианон и шумные забавы?
 
Но ты не изнемог от сладкой их отравы;
 
Ученье делалось на время твой кумир;
 
Уединялся ты. За твой суровый пир
 
То чтитель промысла, то скептик, то безбожник
 
Садился Дидерот на шаткий свой треножник.
 
Бросал парик, глаза в восторге закрывал
 
И проповедовал. И скромно ты внимал
 
За чашей медленной афею иль деисту
 
Как любопытный скиф афинскому софисту.
 
 
Тут опять мы припоминаем «Путешествие молодого Анахарсиса» [34], которым на Западе и у нас зачитывались в XVIII веке. Заменою «Дидеро» — «Дидеротом», как писалось это имя в екатерининскую эпоху, новой пушкинской странице вдруг сообщается колорит времен Богдановича, Княжнина, Сумарокова. У Пушкина повсюду в исторических припоминаниях есть это удивительное искусство воскрешать прошлое, и помощью самых незаметных средств: он поставит, например, неупотребительное уже в его время «афей», и точно вы находите в книге новой печати старый засохший цветок, екатерининский цветок, и чувствуете аромат всей эпохи.
 
 
Скучая, может быть…
 
Ты думал дале плыть. Услужливый, живой,
 
Подобный своему чудесному герою,
 
Веселый Бомарше блеснул перед гобою.
 
Он угадал тебя: в пленительных словах
 
Он стал рассказывать о ножках, о глазах,
 
О неге той страны, где небо вечно ясно;
 
Где жизнь ленивая проходит сладострастно.
 
Как пылкий отрока, восторгов полный, сон;
 
Где жены вечером выходят на балкон,
 
Глядят и, не страшась ревнивого испанца,
 
С улыбкой слушают и манят иностранца.
 
 
Опять какая точность! «Блеснул»… Действительно, при огромном значении, Фигаро Бомарше не имеет вовсе в истории литературы такого фундаментально-седалищного положения, как, например, Дидеро или даже как Бернарден де Сен-Пьер: какой-то эпизод, быстро сгоревшая магниева лента, вдруг осветившая Франции ее самое, но и затем моментально потухшая, прежде всего по пустоте Фигаро-автора.
 
 
И ты, встревоженный, в Севиллу полетел.
 
Благословенный край, пленительный предел!
 
Там лавры зыблются, там апельсины зреют…
 
0, расскажи ж ты мне, как жены там умеют
 
С любовью набожность умильно сочетать,
 
Из-под мантильи знак условный подавать;
 
Скажи, как падает письмо из-за решетки,
 
Как златом усыплен надзор угрюмой тетки;
 
Скажи, как в двадцать лет любовник под окном
 
Трепещет и кипит, окутанный плащом.
 
 
И опять тут тон, краски и определения прекрасного гейневского стихотворения «Исповедь испанской королевы»:
 
 
Искони твердят испанцы:
 
«В кастаньеты громко брякать,
 
Под ножом вести интригу
 
Да на исповеди плакать —
 
Три блаженства только в свете».
 
 
Пушкин продолжает, — и какая, без перемены стихосложения перемена тона:
 
 
Все изменилося. Ты видел вихорь бури.
 
Падение всего, союз ума и фурий,
 
Свободой грозною воздвигнутый закон.
 
Под гильотиною Версаль и Трианон
 
И мрачным ужасом смененные забавы.
 
Преобразился мир при громах новой славы,
 
Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер,
 
Превратности судеб разительный пример,
 
Не успокоившись и в гробовом жилище,
 
Доныне странствует с кладбища на кладбище.
 
Барон д’Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот,
 
Энциклопедии скептический причет,
 
И колкий Бомарше, и твой безносый Касти,
 
Все, все уже прошли. Их мненья, толки, страсти
 
Забыты для других. Смотри: вокруг тебя
 
Все новое кипит, былое истребя.
 
Свидетелями быв вчерашнего паденья,
 
Едва опомнились младые поколенья
 
Жестоких опытов сбирая поздний плод.
 
Они торопятся с расходом свесть приход.
 
Им некогда шутить, обедать у Темиры,
 
Иль спорить о стихах. Звук новой, чудной лиры,
 
Звук лиры Байрона развлечь «два их мог.
 
 
Какая бездна критики во всем приведенном стихотворении. Ведь это — курс новой литературы, так бесцветно обыкновенно разводимый на сотнях водянистых страниц учеными, томы которых мы имеем неосторожность читать вместо того, чтобы заучить наизусть, упиться и, упиваясь, невольно запомнить эти краткие и вековечные строфы!
Но чтобы их написать, разве достаточно волшебно владеть стихом? Нужны были годы развития, сладостная молитва перед этими именами и осторожная от них отчужденность, основанная на тончайшем вкусе, и моральном, и эстетическом.