Стихотворения и поэмы
Часть 46 из 150 Информация о книге
108. ПЕРЕУЛОК
Ничем особым не знаменит —в домах косых и сутулых —с утра, однако, вовсю шумитокраинный переулок.Его, как праздничным кумачоми лозунгами плаката,забили новеньким кирпичом,засыпали силикатом.Не хмурясь сумрачно, а смеясь,прохожие, как подростки,с азартом вешнюю топчут грязь,смешанную с известкой.Лишь изредка чистенький пешеход,кошачьи зажмуря глазки,бочком строительство обойдетс расчетливою опаской.Весь день, бездельникам вопреки,врезаются в грунт лопаты,гудят свирепо грузовики,трудится экскаватор.Конечно, это совсем не тот,что где-нибудь на каналахв отверстый зев полгоры берети грузит на самосвалы.Но этот тоже пыхтит не зря,недаром живет на свете —младший братишка богатыря,известного всей планете.Вздымая над этажом этаж,подъемные ставя краны,торопится переулок нашза пятилетним планом.Он так спешит навстречу весне,как будто в кремлевском залес большими стройками наравнесудьбу его обсуждали.Он так старается дотемна,с такою стучит охотой,как будто огромная вся странаследит за его работой.109. МАГНИТКА
От сердца нашего избытка,от доброй воли, так сказать,мы в годы юности Магниткойтебя привыкли называть.И в этом — если разобраться,припомнить и прикинуть вновь —нет никакого панибратства,а просто давняя любовь.Гремят, не затихая, марши,басов рокочущая медь.За этот срок ты стала старшеи мы успели постареть.О днях ушедших не жалея,без общих фраз и пышных словстрана справляет юбилеилюдей, заводов, городов.Я просто счастлив тем, что помню,как праздник славы и любви,и очертанья первой домны,и плавки первые твои.Я счастлив помнить в самом деле,что сам в твоих краях бывали у железной колыбелив далекой юности стоял.Вновь гордость старая проснулась,припомнилось издалека,что в пору ту меня коснуласьтвоя чугунная рука.И было то прикосновеньепод красным лозунгом трудакак словно бы благословеньесамой индустрии тогда.Я просто счастлив тем, однако,что помню зимний твой вокзал,что ночевал в твоих бараках,в твоих газетах выступал.И, видно, я хоть что-то стою,когда в начале всех дорогхотя бы строчкою одноютебе по-дружески помог.110. «Печалью дружеской согретый…»
Печалью дружеской согретый,в обычной мирной тишинеперевожу стихи поэта,погибшего на той войне.Мне это радостно и грустно:не пропуская ничего,читать подстрочник безыскусныйи перекладывать его.Я отдаю весь малый опыт,чтоб перевод мой повторялто, что в землянках и окопахсолдат Татарии писал.Опять поет стихотвореньепевца, убитого давно,как будто право воскрешеньяв какой-то мере мне дано.Я удивляться молча буду,едва ли не лишаясь сил,как будто маленькое чудоя в этот вечер совершил.Как будто тот певец солдатский,что под большим холмом зарыт,сегодня из могилы братскойсо всей Россией говорит.111. ЗЕМЛЯНИКА
Средь слабых луж и предвечерних бликов,на станции, запомнившейся мне,две девочки с лукошком земляникизастенчиво стояли в стороне.В своих платьишках, стираных и старых,они не зазывали никого,два маленькие ангела базара,не тронутые лапами его.Они об этом думали едва ли,хозяечки светающих полян,когда с недетским тщаньем продавалиту ягоду по два рубля стакан.Земли зеленой тоненькие дочки,сестренки перелесков и криниц,и эти их некрепкие кулечкииз свернутых тетрадочных страниц,где тихая работа семилетки,свидетельства побед и неудачи педагога красные отметкипод кляксами диктантов и задач…Проехав чуть не половину мира,держа рублевки смятые в руках,шли прямо к их лукошку пассажирыв своих пижамах, майках, пиджаках.Не побывав на маленьком вокзале,к себе кулечки бережно прижав,они, заметно подобрев, влезалив уже готовый тронуться состав.На этот раз, не поддаваясь качке,на полку забираться я не стал —ел ягоды. И хитрые задачкипо многу раз пристрастно проверял.