Стихотворения и поэмы

  
49. СТАРАЯ КВАРТИРА
 
 
 
Как знакома мне старая эта квартира!
 
Полумрак коридора, как прежде, слепит,
 
как всегда, повторяя движение мира,
 
на пустом подоконнике глобус скрипит.
 
 
 
Та же сырость в углу. Так же тянет от окон.
 
Так же папа газету сейчас развернет.
 
И по радио голос певицы далекой
 
ту же русскую песню спокойно поет.
 
 
 
Только нету того, что единственно надо,
 
что, казалось, навеки связало двоих:
 
одного твоего утомленного взгляда,
 
невеселых, рассеянных реплик твоих.
 
 
 
Нету прежних заминок, неловкости прежней,
 
ощущенья, что сердце летит под откос,
 
нету только твоих, нарочито небрежно
 
перехваченных ленточкой светлых волос.
 
 
 
Я не буду, как в прежние годы, метаться,
 
возле окон чужих до рассвета ходить;
 
мне бы только в берлоге своей отлежаться,
 
только имя твое навсегда позабыть.
 
 
 
Но и в полночь я жду твоего появленья,
 
но и ночью, на острых своих каблуках,
 
ты бесшумно проходишь, мое сновиденье,
 
по колени в неведомых желтых цветах.
 
 
 
Мне туда бы податься из маленьких комнат,
 
где целителен воздух в просторах полей,
 
где никто мне о жизни твоей не напомнит
 
и ничто не напомнит о жизни твоей.
 
 
 
Я иду по осенней дороге, прохожий.
 
Дует ветер, глухую печаль шевеля.
 
И на памятный глобус до боли похожа
 
вся летящая в тучах родная земля.
 
 
1940
 
  
50. ОЩУЩЕНИЕ СЧАСТЬЯ
 
 
 
Верь мне, дорогая моя.
 
Я эти слова говорю с трудом,
 
но они пройдут по всем городам
 
и войдут, как странники, в каждый дом.
 
 
 
Я вырвался наконец из угла
 
и всем хочу рассказать про это:
 
ни звезд, ни гудков —
 
за окном легла
 
майская ночь накануне рассвета.
 
 
 
Столько в ней силы и чистоты,
 
так бьют в лицо предрассветные стрелы —
 
будто мы вместе одни, будто ты
 
прямо в сердце мое посмотрела.
 
 
 
Отсюда, с высот пяти этажей,
 
с вершины любви, где сердце тонет,
 
весь мир — без крови, без рубежей —
 
мне виден, как на моей ладони.
 
 
 
Гор — не измерить и рек — не счесть,
 
и всё в моей человечьей власти.
 
Наверное, это как раз и есть,
 
что называется — полное счастье.
 
 
 
Вот гляди: я поднялся, стал,
 
подошел к столу — и, как ни странно,
 
этот старенький письменный стол
 
заиграл звучнее органа.
 
 
 
Вот я руку сейчас подниму
 
(мне это не трудно — так, пустяки) —
 
и один за другим, по одному
 
на деревьях распустятся лепестки.
 
 
 
Только слово скажу одно —
 
и, заслышав его, издалека,
 
бесшумно, за звеном звено,
 
на землю опустятся облака.
 
 
 
И мы тогда с тобою вдвоем,
 
полны ощущенья чистейшего света,
 
за руки взявшись, меж них пройдем,
 
будто две странствующие кометы.
 
 
 
Двадцать семь лет неудач — пустяки,
 
если мир — в честь любви — украсили флаги,
 
и я, побледнев, пишу стихи
 
о тебе
 
на листьях нотной бумаги.
 
 
1940
 
  
51. «Если я заболею…»
 
 
 
Если я заболею,
 
к врачам обращаться не стану.
 
Обращаюсь к друзьям
 
(не сочтите, что это в бреду):
 
постелите мне степь,
 
занавесьте мне окна туманом,
 
в изголовье поставьте
 
ночную звезду.
 
 
 
Я ходил напролом.
 
Я не слыл недотрогой.
 
Если ранят меня
 
в справедливых боях,
 
забинтуйте мне голову
 
горной дорогой
 
и укройте меня
 
одеялом в осенних цветах.
 
 
 
Порошков или капель — не надо.
 
Пусть в стакане сияют лучи.
 
Жаркий ветер пустынь,
 
серебро водопада —
 
вот чем стоит лечить.
 
 
 
От морей и от гор
 
так и веет веками,
 
как посмотришь — почувствуешь:
 
вечно живем.
 
Не облатками белыми
 
путь мой усеян, а облаками.
 
Не больничным от вас ухожу коридором,
 
а Млечным Путем.
 
 
1940
 
  
52. 1 ЯНВАРЯ 1941 ГОДА
 
 
 
Так повелось, что в серебре метели,
 
в глухой тиши декабрьских вечеров,
 
оставив лес, идут степенно ели
 
к далеким окнам шумных городов.
 
 
 
И, веселясь, торгуют горожане
 
для украшенья жительниц лесных
 
базарных нитей тонкое сиянье
 
и грубый блеск игрушек расписных.
 
 
 
Откроем дверь: пусть в комнаты сегодня
 
в своих расшитых валенках войдет,
 
осыпан хвоей елки новогодней,
 
звеня шарами, сорок первый год.
 
 
 
Мы все готовы к долгожданной встрече:
 
в торжественной минутной тишине
 
покоем дышат пламенные печи,
 
в ладонях елок пламенеют свечи,
 
и пляшет пламень в искристом вине.
 
 
 
В преддверье сорок первого, вначале
 
мы оценить прошедшее должны.
 
Мои товарищи сороковой встречали
 
не за столом, не в освещенном зале —
 
в жестоком дыме северной войны.
 
 
 
Стихали орудийные раскаты,
 
и слушал затемненный Ленинград,
 
как чокались гранаты о гранату,
 
штыки о штык, приклады о приклад.
 
 
 
Мы не забудем и не забывали,
 
что батальоны наши наступали,
 
неудержимо двигаясь вперед,
 
как наступает легкий час рассвета,
 
как после вьюги наступает лето,
 
как наступает сорок первый год.
 
 
 
Прославлен день тот самым громким словом,
 
когда, разбив тюремные оковы,
 
к нам сыновья Прибалтики пришли.
 
Мы рядом шли на празднестве осеннем,
 
и я увидел в этом единенье
 
прообраз единения земли.
 
 
 
Еще за то добром помянем старый,
 
что он засыпал длинные амбары
 
шумящим хлебом осени своей
 
и отковал своей рукою спорой
 
для красной авиации — моторы,
 
орудия — для красных батарей.
 
 
 
Мы ждем гостей — пожалуйте учиться!
 
Но если ночью воющая птица
 
с подарком прилетит пороховым —
 
сотрем врага. И это так же верно,
 
как то, что мы вступили в сорок первый
 
и предыдущий был сороковым.
 
 
1940, 1941