Стихотворения и поэмы

  
АСФАЛЬТИТОВЫЙ РУДНИК
 
 
 
Как заштатный сотрудник,
 
купаясь в таежной реке,
 
асфальтитовый рудник
 
стоит от столиц вдалеке.
 
 
 
Ходят в петлях ворота,
 
натужно скрипит ворото́к,
 
днем и ночью работа,
 
трехсменный нелегкий урок.
 
 
 
Под звездою туманной,
 
как словно свое торжество,
 
я кручу непрестанно
 
железную ручку его.
 
 
 
Летним утром и в стужу,
 
затратив немало труда,
 
эту землю наружу
 
в бадье мы таскали тогда.
 
 
 
Нам велела эпоха,
 
чтоб слабою рохлей не стать,
 
как по пропуску, в грохот
 
лопатой ее пропускать.
 
 
 
На обгон, на подначку
 
под солнцем твоих небеси
 
мне толкать эту тачку
 
способней, чем ехать в такси.
 
 
 
Жить в тайге интересно,
 
и всем холуям на беду
 
я в разведку отвесно
 
под черную землю иду.
 
 
 
Не лирический томик,
 
не фетовский ваш соловей —
 
гнется слабенький ломик
 
под страшной кувалдой моей.
 
 
 
Я прошел бы, пожалуй,
 
вселенную эту насквозь,
 
если б мне не мешала
 
земная проклятая ось.
 
 
  
ЛЕСОПИЛКА
 
 
 
Красиво мускулы ходили,
 
пила визжала, как экспресс,
 
когда с тобою мы пилили
 
на доски весь сосновый лес.
 
 
 
На этой спорой лесопилке,
 
скорее двигаться веля,
 
бесшумно сыпались опилки,
 
росли, как избы, штабеля.
 
 
 
И день и ночь, опять и снова.
 
Сегодня то же, что вчера.
 
И пахнут свежестью сосновой
 
мои ладони до утра.
 
 
  
ЗИМНЯЯ СКАЗКА
 
 
 
И снова, словно бы в сказанье,
 
я вижу, выправив билет,
 
Дом Красной Армии в Рязани
 
второй зимы тридцатых лет.
 
 
 
Его чугунная ограда
 
снежком прикрыта голубым.
 
Народ идет сюда, как надо,
 
привычным шагом строевым.
 
 
 
На этот праздник небогатый,
 
прикинув так и так сперва,
 
своих прислала делегатов
 
литературная Москва.
 
 
 
Себя талантами считая,—
 
ведь есть у каждого грехи, —
 
мы нашей армии читаем
 
свои поэмы и стихи.
 
 
 
Нет, мы совсем не монументы,
 
мы не срываемся едва,
 
от грохота аплодисментов
 
у нас кружится голова.
 
 
 
Как всадник истинный, вразвалку,
 
в военной форме прежних дней
 
пошел к трибуне Матэ Залка,
 
остановился рядом с ней.
 
 
 
Он говорит, расставив бурки,
 
и не совсем без юморка,
 
как на привале у печурки
 
иль за столом у земляка.
 
 
 
Еще в буфете, сверх программы,
 
вдаль устремив влюбленный взгляд,
 
пьют пиво взводные, их дамы
 
свое пирожное едят.
 
 
 
Еще до поезда немало,
 
еще далеко до Кремля,
 
и мы выходим неустало
 
под снег и звезды февраля.
 
 
 
А сбоку, словно в зимней сказке,
 
движеньем обольщая всех,
 
летят за санками салазки
 
вдоль по оврагу — прямо в снег.
 
 
 
Не долго думая, туда-то,
 
враз потеряв достойный вид,
 
возглавив нас, прекрасный Матэ,
 
пыхтя от радости, бежит.
 
 
 
Не щелкопер салонов дамских —
 
на санках вместе с мелюзгой
 
скользит герой войны гражданской,
 
участник первой мировой.
 
 
 
За ним по пропасти вдогонку,
 
как в глубь твою, ночная Русь,
 
с шальною школьною девчонкой
 
я в упоении несусь.
 
 
 
Ее метельные косицы,
 
всем наставленьям вопреки,
 
в роскошных ленточках из ситца
 
моей касаются щеки.
 
 
 
…Я ночью зажигаю спички,
 
в свое окно гляжу зимой,
 
и снова снежные косички
 
опять летят передо мной.
 
 
  
ПИРУШКА В ИСПАНИИ
 
 
 
От гаубиц трясется балка,
 
блестят охранные штыки.
 
Сидят Кольцов и Матэ Залка
 
и шумно жарят шашлыки.
 
 
 
Как будто бы им дела мало
 
там, на своей большой земле.
 
Лежит фуражка генерала
 
на приготовленном столе.
 
 
 
От них еще покамест скрыто,
 
что впереди испанцев ждет
 
паденье грозного Мадрида
 
и в лагерь Франции исход.
 
 
 
Они еще не знают оба,
 
что ожидают их двоих
 
салют Испании над гробом,
 
воспоминания о них.
 
 
 
Мешать их празднику не надо,
 
пусть будет эта ночь светла.
 
Теки в стакан, вино Гренады,
 
благоухайте, вертела!
 
 
 
Мне и завидно им, и жалко:
 
живут же, хоть свершился срок,
 
улыбка радостная Залки,
 
Кольцова мрачный хохоток.