Стихотворения и поэмы

3
 
 
За дверью слышен быстрый смех,
 
и, тараторя без запинки,
 
как сквознячок, в ударный цех
 
влетает утренняя Зинка.
 
 
 
Наперекор журналам мод
 
она одета и обута,
 
но с хитрой важностью несет,
 
сама посмеиваясь, муфту.
 
 
 
Встречал гудящий школьный двор
 
неиссякаемым весельем
 
великосветский тот убор —
 
голодных частников изделье.
 
 
 
Он чуждо выглядел среди
 
платков и кепок нашей школы,
 
значков железных на груди
 
и гимнастерок комсомола.
 
 
 
Он странно выглядел тогда
 
под небом пасмурной заставы,
 
средь сжатых лозунгов труда
 
и твердой четкости устава.
 
 
 
Но примирял аскетов всех,
 
смирял ревнителей народа
 
собачьей муфты пестрый мех,
 
ее плебейская природа.
 
 
 
И то влияло на умы,
 
что Зинка с нею не носилась,
 
а так же весело, как мы,
 
к своей обновке относилась.
 
 
 
Ситро буфетным залита,
 
таская гайки и чернила,
 
подружке нашей муфта та
 
с собачьей верностью служила.
 
 
 
Сегодня резвый паренек
 
в каком-то диком состоянье
 
пустил под самый потолок
 
то бессловесное созданье.
 
 
 
И всем свидетелям в урок
 
средь ученических пожитков
 
из муфты выскочил клубок,
 
пошла разматываться нитка.
 
 
 
За нею, на глазах у всех,
 
при разразившемся молчанье,
 
пятная весь ударный цех,
 
нелепо выпало вязанье.
 
 
 
…В те дни строительства и битв
 
вопросы все решая жестко,
 
мы отрицали старый быт
 
с категоричностью подростков.
 
 
 
Бросались за гражданский борт
 
старорежимные привычки —
 
и обольстительный комфорт,
 
и кривобокие вещички.
 
 
 
Мы презирали самый дух,
 
претило нашему сознанью
 
занятье праздное старух,
 
жеманных барышень вязанье.
 
 
 
В поющих клетках всей земли,
 
как обличенные злодейки,
 
когда по городу мы шли,
 
пугливо жались канарейки.
 
 
 
Когда в отцовских сапогах
 
шли по заставе дети стали,
 
все фикусы в своих горшках,
 
как души грешников, дрожали.
 
 
 
И забивались в тайнички,
 
ища блаженного покоя,
 
запечной лирики сверчки
 
и тараканы домостроя.
 
 
 
Тебе служили, комсомол,
 
в начале первой пятилетки
 
простая койка, голый стол,
 
нагие доски табуретки.
 
 
 
Убогий примус на двоих,
 
катушка ниток, да иголка,
 
да для десятка строгих книг
 
прибитая гвоздями полка.
 
 
 
А в дни пирушек и гостей,
 
в час колбасы и винегрета,
 
взамен крахмальных скатертей
 
шли комсомольские газеты.
 
 
 
Мы заблуждались, юный брат,
 
в своем наивном аскетизме,
 
и вскоре наш неверный взгляд
 
был опровергнут ходом жизни.
 
 
 
С тех пор прошло немало лет,
 
немало грянуло событий,
 
истаял даже самый след
 
апологетов общежитий.
 
 
 
Во мне теперь в помине нет
 
непримиримости тогдашней,—
 
сажусь с женою за обед,
 
вдыхаю пар лапши домашней.
 
 
 
Давно покинул я чердак
 
и безо всяких колебаний
 
валюсь под липами в гамак
 
или валяюсь на диване.
 
 
 
Я сам, товарищи, завел,
 
скатясь к уюту напоследки,
 
на мощных тумбах темный стол
 
и стулья вместо табуретки.
 
 
 
Мне по сердцу мой малый дом,
 
видавший радости и горе,
 
и карта мира над столом,
 
и грохот мира в диффузоре.
 
 
 
В гостях у нынешних друзей
 
хожу натертыми полами,
 
не отвергаю скатертей,
 
не возмущаюсь зеркалами.
 
 
 
Но я встречал в иных домах
 
под сенью вывески советской
 
такой чиновничий размах,
 
такой бонтон великосветский,
 
 
 
такой мещанский разворот,
 
такую бешеную хватку,
 
что даже оторопь берет,
 
хоть я неробкого десятка.
 
 
 
В передних, темных и больших,
 
на вешалках, прибитых крепко,
 
среди бобровых шапок их
 
мне некуда пристроить кепку.
 
 
 
Прогнув блистательный паркет,
 
давя всей тяжестью сознанье,
 
огромный высится буфет —
 
кумир дворянского собранья.
 
 
 
Благодарю весьма за честь,
 
но в этом доме отчего-то
 
я не могу ни пить, ни есть,
 
ни слушать светских анекдотов.
 
 
 
Но память юности зовет,
 
как симфоническая тема,
 
назад, назад, в тот грозный год,
 
туда, где ждет моя поэма.
 
 
 
Где двадцать с лишним лет назад,
 
печально теребя косынку,
 
в кругу разгневанных орлят,
 
как горлинка, томилась Зинка.
 
 
 
Живя с грозой накоротке
 
и чуя молнии сиянье,
 
мы увидали в том клубке
 
измену нашему призванью.
 
 
 
Под стук отчетливый минут
 
в кругу безусых патриотов
 
безмолвно шел нелегкий суд —
 
сердец и совести работа.
 
 
 
Конечно, в бурях наших дней
 
лицом к лицу и мы встречали
 
крушенья горше и трудней
 
и посерьезнее печали.
 
 
 
Но Зинка, Зинка! Как же ты,
 
каким путем, скажи на милость,
 
с индустриальной высоты
 
до рукоделья докатилась?
 
 
 
Впечатав пальцы, как в затвор,
 
в свою военную тельняшку,
 
на Зинку бедную в упор
 
глядел, прицеливаясь, Яшка.
 
 
 
Наверно, так, сужая взгляд
 
при дымных факелах Конвента,
 
глядел мучительно Марат
 
на роялистского агента.
 
 
 
Но в этой девочке была,
 
видать, недюжинная сила —
 
она на помощь не звала
 
и о пощаде не просила.
 
 
 
И даже в этот горький час
 
она раскаивалась мало:
 
как будто что-то лучше нас
 
сквозь все условности видала.
 
 
 
И, откатясь немного вбок,
 
чуть освещенный зимним светом,
 
кружился медленно клубок,
 
как равнодушная планета.