Стихи

1958
  
Первая смена
 
 
 
Каждый день неизменно
 
мимо наших ворот
 
утром первая смена
 
на работу идет.
 
 
 
По всему тротуару
 
и по всей мостовой…
 
Тут и юный и старый,
 
добродушный и злой.
 
 
 
Здесь отыщет психолог
 
и таких и сяких,
 
только больше веселых,
 
большинство — молодых.
 
 
 
Нам тоска не годится,
 
скукота не про нас…
 
Я люблю эти лица
 
в раннеутренний час.
 
 
 
Деловито шагая,
 
всем врагам на беду,
 
пареньки истребляют
 
пирожки на ходу.
 
 
 
(Их девчонка с усмешкой —
 
ей усмешка идет —
 
прямо с белой тележки
 
на углу продает.)
 
 
 
Не смолкает — куда там! —
 
молодой разговор.
 
В этой смене девчата
 
хороши, на подбор.
 
 
 
Не ленивые дуры,
 
не из жалких франтих:
 
маляры, штукатуры —
 
вот профессии их.
 
 
 
Стооконные зданья,
 
от угла до угла,
 
эта смена со знаньем
 
для людей возвела.
 
 
 
Мне бы стать помоложе
 
да вернуть комсомол —
 
в эту смену я тоже,
 
только б в эту, пошел.
 
 
 
Вот спешит крановщица
 
вот монтажник идет.
 
Я люблю эти лица,
 
этот русский народ.
 
 
1958
  
Алтайская зарисовка
 
 
 
Вдоль полян и пригорков
 
дальний поезд везет
 
из Москвы на уборку
 
комсомольский народ.
 
 
 
Средь студентов столичных,
 
словно их побратим, —
 
это стало обычным —
 
есть китаец один.
 
 
 
В наше дружное время
 
он не сбоку сидит,
 
а смеется со всеми
 
и по-свойски шумит.
 
 
 
И всему эшелону
 
так близки оттого
 
кителек немудреный
 
вместе с кепкой его.
 
 
 
Вот Сибирь золотая,
 
вот пути поворот,
 
и уже по Алтаю
 
дымный поезд идет.
 
 
 
Песни все перепеты,
 
время с полок слезать.
 
Вот уж станцию эту
 
из окошка видать.
 
 
 
Вот уж с общим радушьем,
 
ради встречи с Москвой,
 
разражается тушем
 
весь оркестр духовой.
 
 
 
Вот уже по равнинам
 
в беспросветной пыли
 
грузовые машины
 
москвичей повезли.
 
 
 
По платформе скитаясь,
 
озирая вокзал,
 
этот самый китаец
 
потерялся, отстал.
 
 
 
Огляделся он грустно,
 
пробежал вдоль путей,
 
а на станции пусто:
 
ни машин, ни людей.
 
 
 
Под шатром поднебесным
 
не видать никого —
 
ни начальников местных,
 
ни оркестра того,
 
 
 
Ни друзей из столицы,
 
ни похвал, ни обид,
 
только мерно пшеница
 
по округе шумит.
 
 
 
Нет ей веса и счета
 
и краев не видать.
 
Как же станут ее-то
 
без него убирать?
 
 
 
По гражданскому долгу,
 
как велит комсомол,
 
он, не думая долго,
 
на глубинку пошел.
 
 
 
Не какой-нибудь дачник,
 
не из праздных гуляк, —
 
в пятерне чемоданчик,
 
за плечами рюкзак.
 
 
 
Пыль стоит, не спадая,
 
солнце душное жжет.
 
Паренек из Китая
 
на уборку идет.
 
 
 
И гудки грузовые,
 
мчась навстречу в дыму,
 
словно трубы России,
 
салютуют ему.
 
 
1958
  
Постриженье
 
 
 
Я издали начинаю
 
рассказ безыскусный свой…
 
Шла первая мировая,
 
царил Николай Второй.
 
 
 
Империя воевала,
 
поэтому для тылов
 
ей собственных не хватало
 
рабочих и мужиков.
 
 
 
Тогда-то она, желая
 
поправить свои дела,
 
беднейших сынов Китая
 
для помощи привезла.
 
 
 
Велела, чтоб не тужили,
 
а споро, без суеты,
 
осину и ель валили,
 
разделывали хлысты,
 
 
 
Не охали, не вздыхали,
 
не лезли митинговать,
 
а с голоду помогали
 
империи воевать.
 
 
 
За это она помалу —
 
раз нанялся — получи! —
 
деньжонки им выдавала,
 
подбрасывала харчи.
 
 
 
Но вскорости по России,
 
от Питера до села,
 
события пошли такие,
 
такие
 
   пошли
 
     дела!
 
 
 
На митингах на победных,
 
в баталиях боевых
 
про этих китайцев бедных
 
забыли все — не до них.
 
 
 
Сидят сыновья Китая,
 
обтрепаны и худы,
 
а им не везут ни чая,
 
ни керенок, ни еды.
 
 
 
Судили они, рядили,
 
держали они совет,
 
барак свой лесной закрыли
 
и вышли на белый свет.
 
 
 
Податься куда не зная,
 
российскою стороной
 
идут сыновья Китая
 
с косицами за спиной.
 
 
 
Шагают, сутуля плечи,
 
по-бедному, налегке
 
и что-то свое щебечут
 
на собственном языке.
 
 
 
В прожженных идут фуфайках,
 
без шарфов и рукавиц —
 
как будто чужая стайка
 
отбившихся малых птиц.
 
 
 
Навстречу им рысью быстрой
 
с востока, издалека,
 
спешили кавалеристы
 
Октябрьского полка.
 
 
 
Рысили они навстречу,
 
вселяя любовь и страх,
 
и пламя недавней сечи
 
светилось на их клинках.
 
 
 
Глядели они сердито
 
всем контрикам на беду.
 
А кони бойцов убитых
 
у каждого в поводу.
 
 
 
Так встретились вы впервые,
 
как будто бы невзначай,
 
ты,
 
   ленинская Россия,
 
и ты,
 
   трудовой Китай.
 
 
 
И начали без утайки,
 
не около, а в упор,
 
по-русски и по-китайски
 
внушительный разговор.
 
 
 
Беседа идет по кругу,
 
как чарка идет по ртам:
 
недолго узнать друг друга
 
солдатам и батракам.
 
 
 
Не слишком-то было сложно
 
в то время растолковать,
 
что в Армии Красной можно
 
всем нациям воевать.
 
 
 
Но все-таки говорится,
 
намеки ведут к тому,
 
что вроде бы вот косицы
 
для конников ни к чему.
 
 
 
Решают единогласно
 
китайцы по простоте,
 
что ладно, они согласны
 
отрезать косицы те.
 
 
 
Тут конник голубоглазый
 
вразвалку к седлу идет
 
и ножницы из припаса
 
огромные достает.
 
 
 
Такая была в них сила,
 
таилась такая прыть,
 
что можно бы ими было
 
всю землю перекроить.
 
 
 
Под говор разноголосый
 
он действует наяву,
 
и падают
 
   мягко
 
     косы
 
на стоптанную траву.
 
 
 
Так с общего соглашенья
 
лет сорок тому назад
 
свершилось то постриженье,
 
торжественный тот обряд.
 
 
 
И, радуясь, словно дети,
 
прекрасной судьбе своей,
 
смеются китайцы эти
 
и гладят уже коней.