Стихи
Часть 12 из 18 Информация о книге
1957
Земляника
Средь слабых луж и предвечерних бликов,на станции, запомнившейся мне,две девочки с лукошком земляникизастенчиво стояли в стороне.В своих платьишках, стираных и старых,они не зазывали никого,два маленькие ангела базара,не тронутые лапами его.Они об этом думали едва ли,хозяечки светающих полян,когда с недетским тщаньем продавалиту ягоду по два рубля стакан.Земли зеленой тоненькие дочки,сестренки перелесков и криниц,и эти их некрепкие кулечкииз свернутых тетрадочных страниц,Где тихая работа семилетки,свидетельства побед и неудачи педагога красные отметкипод кляксами диктантов и задач…Проехав чуть не половину мира,держа рублевки смятые в руках,шли прямо к их лукошку пассажирыв своих пижамах, майках, пиджаках.Не побывав на маленьком вокзале,к себе кулечки бережно прижав,они, заметно подобрев, влезалив уже готовый тронуться состав.На этот раз, не поддаваясь качке,на полку забираться я не стал —ел ягоды. И хитрые задачкипо многу раз пристрастно проверял.1957
Даешь!
Купив на попутном вокзалевсе краски, что были, подряд,два друга всю ночь рисовали,пристроясь на полке, плакат.И сами потом восхищенно,как знамя пути своего,снаружи на стенке вагонаприладили молча его.Плакат удался в самом деле,мне были как раз по нутруна фоне тайги и метелидва слова: «Даешь Ангару!»Пускай, у вагона помешкав,всего не умея постичь,зеваки глазеют с усмешкойна этот пронзительный клич.Ведь это ж не им на потехупо дальним дорогам странысюда докатилось, как эхо,словечко гражданской войны.Мне смысл его дорог ядреный,желанна его красота.От этого слова бароныбежали, как черт от креста.Ты сильно его понимала,тридцатых годов молодежь,когда беззаветно оралана митингах наших: «Даешь!»Винтовка, кумач и лопатаживут в этом слове большом.Ну что ж, что оно грубовато, —мы в грубое время живем.Я против словечек соленых,но рад побрататься с таким:ведь мы-то совсем не в салонахисторию нашу творим.Ведь мы и доныне, однако,живем, ни черта не боясь.Под тем восклицательным знакомсоветская власть родилась!Наш поезд все катит и катит,с дороги его не свернешь,и ночью горит на плакатевоскресшее слово: «Даешь!»1957
Призывник
Под пристани гомон прощальныйв селе, где обрыв да песок,на наш пароходик недальнийс вещичками сел паренек.Он весел, видать, и обижен,доволен и вроде как нет,уже под машинку острижен,еще по-граждански одет.По этой-то воинской стрижке,по блеску сердитому глазмы в крепком сибирском парнишкесолдата признали сейчас.Стоял он на палубе сирои думал, как видно, что онот прочих речных пассажировнезримо уже отделен.Он был одинок и печаленсреди интересов чужих:от жизни привычной отчалил,а новой еще не достиг.Не знал он, когда между намистоял с узелочком своим,что армии красное знамяуже распростерлось над ним.Себя отделив и принизив,не знал он, однако, того,что слава сибирских дивизийуже осенила его.Он вовсе не думал, парнишка,что в штатской одежде у насвоенные красные книжкитихонько лежат про запас.Еще понимать ему рано,что связаны службой однойвеликой войны ветераныи он, призывник молодой.Поэтому, хоть небогато —нам не с чего тут пировать, —мы, словно бы младшего брата,решили его провожать.Решили хоть чуть, да отметить,хоть что, но поставить ему.А что мы там пили в буфете,сейчас вспоминать ни к чему.Но можно ли, коль без притворства,а как это есть говорить,каким-нибудь клюквенным морсомсолдатскую дружбу скрепить?1957
Зимняя ночь
Татьяне
Не надо роскошных нарядов,в каких щеголять на балах, —пусть зимний снежок Ленинградатебя одевает впотьмах.Я радуюсь вовсе недаромусталой улыбке твоей,когда по ночным тротуарамидем мы из поздних гостей.И, падая с темного неба,в тишайших державных ночахкристальные звездочки снегаблестят у тебя на плечах.Я ночью спокойней и строже,и радостно мне потому,что ты в этих блестках похожана русскую зúму-зимý.Как будто по стежке-дорожке,идем по проспекту домой.Тебе бы еще бы сапожкида белый платок пуховой.Я, словно родную науку,себе осторожно твержу,что я твою белую рукупокорно и властно держу…Когда открываются рынки,у запертых на ночь дверейс тебя я снимаю снежинки,как Пушкин снимал соболей.